Мертвый город - Лев Пучков

Что человеку нужно для полного счастья?

Механический будильник.

Нет, это не наглядно, здесь нужно обязательно уточнить условия.

Итак, что нужно для полного счастья в блокированном войсками Городе, где нет электричества, газа, тепла, воды, связи, медицины, сострадания и человечности, но есть Хаос и Анархия, люди убивают друг друга за мешок муки или канистру солярки, все дороги похоронены под метровым слоем снега, а в подворотнях валяются замёрзшие трупы?

Механический будильник.

Электронный не пойдёт, батарейки в Городе на вес золота.

Так что полжизни за механический будильник.

Как-то я упустил это, не додумался раньше. Надо будет написать объявление «Три пачки „доширака“ за будильник!!!» и повесить во дворе Дома Инвалидов (там народу больше ходит). Наверняка у какой-нибудь старушки найдётся такой раритет Советской эпохи, а три пачки лапши в наше время — просто шикарный бартерный курс, отдадут не раздумывая.

* * *

Просыпаться по «сторожевому пункту» — это своего рода самоистязание.

На месте надо быть ровно в пять, добираться туда от силы десять минут, проснуться нужно минут за сорок: «подышать ветром», умыться, вскипятить воду, позавтракать, собраться.

Так вот, «сторожевой пункт» будит меня в три приёма.

Толчок жгучей ответственности в висок, выпрастываю руку из-под тёплого одеяла в стылое нутро кухни, нащупываю спички, чиркаю, смотрю на циферблат подаренных в незапамятные времена командирских часов.

Нет, часы в порядке, а люминофор на стрелках и цифрах не функционирует из-за малого светового дня.

В Городе господствует Мрак.

В шесть вечера уже темно, в восемь утра ещё темно, дома очень экономно жжём лучину или солярную лампу, за месяц солнца не было ни разу, постоянно низкая облачность и режим рассеянных сумерек, так что краска часов не успевает накапливать свет…

Четверть четвёртого.

Б… Эмм… Блях оф мухс, как говорят в английских колониях… Ты бы ещё в полвторого разбудило, сволочь! Прячем руку под тёплое одеяло, спим дальше.

Второй толчок без четверти четыре.

Чтоб твоя шерсть проросла внутрь. Будет время, я тобой займусь. Я тебя выкорчую без права на реставрацию, пусть там везде будет очень гладко и идеально лысо, чтоб не осталось ни одной свербящей волосинки.

Внутри меня живут несколько Сущностей, как, впрочем и у большинства особей моего вида. Одна из них (из Сущностей) очень ответственная, но глупая, у неё проблемы с определением времени. К несчастью, эта глупая сущность отвечает за «сторожевой пункт», именно от неё он получает сигналы и даёт фальстарт.

Третий толчок ровно в четыре.

О Боже…

У меня ещё двадцать минут. Пытаюсь погрузиться в царство Морфея и не могу, мой сторожевой пункт упрямо сигнализирует, что высока вероятность элементарно проспать и всех подряд подвести.

Я злюсь, начинаю ворочаться под одеялом и ненароком задеваю Нинель.

— Тю-тю-тю, мой сладкий… Спи-спи-спи, всё хорошо…

Нинель спит. «Тю-тю-тю» — это автоматизм, своеобразное проявление материнского инстинкта. После ряда нехороших событий я с неделю вскрикивал и ворочался во сне. Она привыкла меня успокаивать, так что сейчас даже не просыпается. Просто обнимает меня, крепко прижимает к своему роскошному бюсту и тихонько гладит по затылку.

Нинель горячая как печка, а грудь у неё такая, что даже самого лютого меланхолика может ввергнуть в боевой транс.

А я не меланхолик. Спустя минуту я понимаю, что заснуть более не удастся, и начинаю производить некие нехитрые манёвры на старом продавленном диване. Простые движения под одеялом, продиктованные утренней физиологией мужского организма и наличием в шаговой доступности сонной податливой женщины.

Это автоматизм, своеобразное проявление инстинкта размножения.

— Дурачок… — шепчет Нинель. — Мы тут не одни…

Ага, я в курсе. У нас тут есть самопальная печурка, облепленная нежелательными свидетелями. С одной стороны в кресле спит Виктория, с головой укутанная ватным одеялом, с другой — Шаляпин. И вроде бы всё это неприлично, но есть некоторые особенности, способствующие успешному завершению процесса. Виктория, она не королева вовсе, а бабка Нинели. Спит как убитая, момент пробуждения легко отследить по прекращению монотонного храпа. А Шаляпин — не реинкарнация достопочтенного Фёдора Ивановича, а просто собака, здоровенный сенбернар, ленивый и малоподвижный от недокорма.

Поэтому я спокойно продолжаю манёвры, занимаю господствующие высоты и приступаю к плановому вводу войск.

— Тихонько… — сонно бормочет Нинель. — Тихонечко…

Это томное «тихонечко» меня заводит. Не получается тихонечко! Когда в руки попадает такой роскошный бюст и все сопутствующие приложения, хочется ставить рекорды и вопить от радости: смотрите, какая замечательная штука мне досталась!

Ввод войск проходит энергично, а местами даже бурно. На каком-то этапе плацдарм начинает скрипеть и постукивать (неровно стоит, сволочь, с прошлого раза забыл — надо под ножку что-нибудь подложить) в такт ему постукивает хвостом нежелательный свидетель Шаляпин, и в итоге бабка Виктория перестаёт храпеть.

Я замираю в темноте, как пойманный на месте преступления домушник, и преисполненным страсти шёпотом, на ушко, склоняю Нинель проследовать в детскую.

Нинель, само собой, никуда следовать не хочет, но в итоге всё же склоняется. Это, без пафоса и преувеличения, гражданский подвиг: детская не отапливается, там холодно почти как на улице. Однако Нинель не бросается в омут страсти очертя голову, подобно жёнам декабристов, а проявляет житейскую мудрость — она следует в детскую, закутавшись в тёплое одеяло. Я поспешаю за ней, поддерживая одеяло за концы, чтобы моя ненаглядная не грохнулась ненароком да не перебудила бы воплями весь дом.

В детской мы по-быстрому устраиваемся на тёплом одеяле и возобновляем прерванную процедуру. Здесь нет нежелательных свидетелей и сковывающих факторов, так что я почти без помех завершаю процесс. На последнем этапе, правда, получается небольшой конфуз: я действую размашисто и стремительно, не считаю нужным филигранно выверять габариты манёвров, поэтому ненароком прислоняюсь голой задницей к несущей стене.