Честное слово вора - Михаил Серегин

В марте тундра выглядит совершенно вымершей. До короткого времени, когда станет тепло и все начнет бурно цвести, остается еще три месяца, а пока свирепствуют лютые морозы. Огромные заснеженные пространства кажутся попросту непригодными для кого-то живого, кругом только снег и лед, безмолвие и неподвижность. Нет никаких других цветов, кроме белого. Колыма в это время промерзает чуть не до дна и засыпает, засыпают и окружающие ее сопки. Но люди отличаются от всех прочих живых существ в том числе тем, что ухитряются жить и там, где вся жизнь замирает до лета и тепла.

Среди белого безмолвия было лишь одно темное пятно, а точнее, несколько находящихся рядом пятен. Это расположенное в районе поселка Ягодное спецучреждение ОС 18/20 – знаменитая на всю Магаданскую область «двадцатка», «строгач». Выглядело спецучреждение совершенно классическим для такого рода мест: колючая проволока в несколько рядов по периметру, высокие заборы, вышки с охранниками, предзонник, башенка ДПНК, возвышающаяся над плацем, простреливаемые коридоры.

Над территорией лагеря слышался доносившийся из питомников лай овчарок, из труб шел густой дым. В одной из камер жилого блока, на шконарях около окна, в самом «козырном» месте сидели несколько человек и играли в «секу» самодельными стирами, сделанными из газет. На стенах рядом со шконками были развешаны плакаты с изображениями полуобнаженных красавиц, дальний закуток был завешен одеялами. По всему этому, да и по внешнему виду сидящих на шконарях людей, открытые участки кожи которых были густо покрыты татуировками, можно было легко догадаться, что это блатной угол, место, где живут самые авторитетные в камере люди.

А может быть, и не только в камере – для смотрящего по камере лагерная администрация наверняка не стала бы закрывать глаза на украшавшие стенки плакаты. Да и в «секу» блатные играли совершенно спокойно, не оглядываясь на дверь, они явно были уверены в том, что их не потревожат, хотя азартные игры в лагерях, разумеется, строго запрещены. По кругу, из рук в руки передавался чифирбак; игравшие по очереди прикладывались к нему, отхлебывали первоклассного чифиря и отдавали следующему.

Впрочем, было заметно, что ни «сека», ни чифирь по-настоящему не увлекают блатных. Из чифирбака все отхлебывали совсем помалу, а играли лениво. Судя по всему, куда больше их занимал разговор, темой которого были недавно пришедшие с вольняшки новости.

– Совсем менты оборзели, – сказал здоровенный, чем-то похожий на гориллу, плечистый мужик с длинными руками, передавая чифирбак своему соседу. – Ни обвинения, ни суда – мочканули пацанов по беспределу и «рыжье» забрали. Раньше не было такого.

– Да, может, это и не менты, – отозвался невысокий пожилой блатарь с большим шрамом на правой щеке. – Форму ментовскую сейчас на рынке купить можно, а те вроде и без формы были, в одних камуфляжах. Такой наезд любой отморозок устроить может.

– Откуда отморозкам знать о «рыжье»? – недоуменно спросил третий, тасуя стиры. – Про него только Батя знал, да те, кому он рассказал. Коля Колыма первый.

– А ментам откуда знать? – не сдавался блатарь со шрамом. – И отморозкам любым, и мусорам знать про «рыжье» неоткуда. Разве что стукнул кто… – На этих словах блатарь зло прищурился: было ясно, что он много бы дал, чтобы добраться до стукача.

– Да кто стукнуть мог?! – возмущенно воскликнул гориллообразный. – Батя бы никому гнилому про «рыжье» не сказал, не такой он человек.

– Всякое бывает… Иногда и проверенные люди сучатся. Колыма-то пропал, а куда – непонятно. Почему двух его кентов замочили, а он сам в живых остался?

– Не клепай на Колю! – резко сказал молодой парень, до сих пор не участвовавший в разговоре. – Колыма правильный человек, он мне раз жизнь спас, не мог он ссучиться! Мы еще мало знаем, вот скажет Батя свое слово, тогда и судить будем.

– Правильно пацан говорит, подождем, чего Батя скажет, – поддержал молодого один из блатных. – Уж он-то знает и кому про «рыжье» говорил, кому греть «хозяина» поручал… Вот от него все и узнаем.

– Да, слово Бати – это слово Бати, – уважительно кивнул пожилой. – Я бы и раньше ему поперек ничего не сказал, всегда я его уважал, а теперь и вообще никакого базара нет. Чтобы своих отгонов не пожалеть ради братвы – мало кто бы на такое пошел, особенно в наше поганое время.

– Это да, – согласно кивнул гориллообразный, – такие блатные, как Батя, сейчас редкость. Нынешние баб себе заводят, деньгами сорят, о братве и понятиях забывают, а Батя – настоящий законник.

Блатные закивали. Было видно, что смотрящий по Магаданской области пользуется самым настоящим, неподдельным уважением.

Послышался лязг открываемого замка. Блатные повернулись к входу. Дверь открылась, и в камеру вошел сухощавый, густо татуированный старик с золотой фиксой. С первого взгляда было видно, что это очень опасный человек. Несмотря на немалый возраст, движения его были плавными и уверенными, в повадках было что-то напоминавшее дикого зверя, волка, крадущегося по ночному лесу. Было ясно, что старик каждую секунду готов отразить или нанести удар.

Лицо его покрывали морщины, рассекавшие темную кожу, но глаза были ясными, а во взгляде видны были ум, железная воля, жестокость и привычка повелевать. Это и был Вячеслав Сестринский, Батя, один из самых известных в России воров в законе, смотрящий по Магаданской области, лидер группировки блатных, железной рукой ею управляющий. Он же был третейским судьей и прямо с этой зоны мог карать и миловать весь блатной Магадан. И хотя под напором разных отморозков авторитет группировки блатных в Магаданской области последнее время сильно пошатнулся, Батю до сих пор все уважали и побаивались.