Холод на пепелище - Dee Wild

А над головой творилось что-то невообразимое. Тысячи, миллионы светящихся точек – будто не звёзды, а что-то другое, – пульсировали, переливались, складывались в причудливые узоры поверх дрейфующих камней, которые невозможно было описать словами. Будто бы само небо решило устроить фейерверк в честь конца времён – или начала чего-то нового.

В ушах звучал монотонный голос старика, и этот голос вдруг стал для меня дороже всего на свете. Потому что это был голос последнего человека, который помнил меня до того, как я стала оружием. Даже если это была ложь.

… — После суточного рейса я ехал обратно на базу. И на полпути накрылся мотор, прямо посреди бури, да ещё ночью… Пришлось лезть наружу. Два часа под капотом ковырялся, надышался пылищи и хватанул смертельную дозу… Думал, там и останусь, но машинку-то завёл. Обратно уже в полуобморочном состоянии гнал с одной только мыслью – надо успеть доехать, да поспать чуток, оклематься, завтра ведь снова в рейс… Вечный рейс. Из одной точки в другую, где пункт назначения – это всегда та же самая рутина протянутых рук… Мне повезло – как раз из машины выполз перед воротами, да там меня силы и оставили. Тут ребята подскочили… Фон зашкаливал, и лучевая болезнь сожрала бы меня за пару дней. И доктор принял решение спасать мозг. Меня пересадили в аппарат… И я проснулся в темноте. Без тела, без боли, без всего вообще. И тогда я понял, что борьба закончилась, потому что бороться было уже нечем…

— Что это ты, дед, разоткровенничался? — спросила я, разглядев вдалеке узкую полоску воды и неровную, высокую гряду на далёком противоположном берегу.

Я вдруг испытала какую-то нежность к старику. Наверное, потому что в его рассказе я узнала то же самое одиночество, что съедало и меня. Только его было на целый век больше.

— Думал о всяком, вспомнилось, — пространно ответил он, и голос его был приглушённым, уходящим в себя, в ту самую пустоту, о которой он только что говорил. — Я тогда сидел в темноте и думал: нафига мне такая жизнь? За неё, что ли, бороться? А потом мне смастерили оболочку из того, что было под рукой… Судьба, знаешь ли, любит пошутить, и иной раз её шутка в том, чтобы пустить человека на новый круг. В моём случае – опять через пустоту и темноту в новое тело от мастера на все руки… Круг замкнулся… Да, Васи не хватает, хороший мужик… Виделись только вчера, а такое ощущение, что вечность прошла…

— Ты давно работаешь на этих экспериментаторов? — вдруг вклинилась Вера, и в её голосе прозвучал не клинок, а сверло. Стальное, отточенное, ввинчивающееся в самую суть вопроса.

— Давненько, — протянул старик, и в паузе после слова повисло тихое шипение статики – звук замешательства. — С Эмиссарами я не встречался, но со службистами общался регулярно. С ними лучше поддерживать хорошие отношения… Они ведь везде. Как плесень в системе вентиляции. Сами же понимаете, иногда нужно провезти груз туда или сюда, не привлекая особого внимания… Что для этого может быть лучше корабля без флага? Корабля, которого официально не существует.

— Что ты делал там, на Кенгено, и почему забрал меня? — спросила я тихо, не с обвинением, а с просьбой. «Скажи мне правду, и, может быть, я пойму». — Когда Тонио выморозил планету.

— Кто выморозил? — переспросил старик, и в его скрипучем голосе вместо растерянности я ощутила мгновенный, ледяной анализ неизвестного параметра.

Он не знал этого имени. «Стиратель», «Жнец», «Терраформер», но не Тонио. Я поняла, что сболтнула лишнего, и внутренне сжалась, как улитка, убирающая рожки. Молча сделала вид, что ничего не произошло. Пусть это останется последней неоткрытой дверцей во мне самой. Тайной, которой меня не могли лишить, потому что о ней не знали.

— На Кенгено я был по кое-какому делу, — сообщил дядя Ваня после недолгой паузы ровным, деловитым тоном. — Ждал очереди на взлёт. Меня поставили последним, после всех пассажирских лайнеров. Приоритет эвакуации… Дело с тобой никак не связано, если что. — «Если что». Крошечная оговорка, вдруг впившаяся в подсознание. — С Кенгено я еле ноги унёс, прихватив случайно найденную девчонку с обморожением… А вот на Каптейн, в интернат я полетел не случайно.

Тут он остановился и замолчал. Понял, что проговорился, и теперь, наверное, выстраивал новую линию обороны.

— И зачем же ты туда полетел? — поинтересовалась я голосом плоским, как лезвие. Без надежды, без гнева – это был просто вопрос, требующий ответа.

Преодолев пригорок, я вышла к берегу, на склоне которого скособоченно застыла металлическая туша «Виатора». Мой дом. Моя клетка. Теперь я видела его с новой, страшной перспективы – мой виварий.

Дядя Ваня продолжал, и его слова полились быстрее, словно он пытался заговорить, задавить сомнения потоком объяснений:

— Я тебя в интернате оставил, и в тот же день из этого самого интерната забрал шестерых детишек на усыновление. Кое-кто на Земле решил кого-то из этих несчастных взять на поруки, вытащить из лап войны… А Комендатура разве отдаст? Вцепилась мёртвой хваткой… Но деньги решают всё. Директор Травиани получил за детей солидную сумму денег. И себе оставил, и поделился с кем надо… С такими деньгами можно было работу бросить и всю оставшуюся жизнь бездельничать…

Он говорил о Травиани, но в его тоне звучала… зависть? Или просто констатация цены, по которой продаются души?

— Ну ты и артист, — голос Веры прозвучал с тихой, ледяной усмешкой. — Исход с Кенгено был двадцать седьмого, а в интернате на Каптейне её зарегистрировали двадцать второго. Следующего месяца. — Она произнесла это с машинной, неоспоримой чёткостью – будто считыватель штрих-кода, выдающий результат. — Где ты её прятал эти двадцать пять дней, шкипер? В своём трюме?

Она не обвиняла – она просто сопоставляла данные, и они не сходились. И теперь она становилась зеркалом, в котором наконец проступало уродство картины, которую мне показывали всю жизнь. Она сделала то, чего не сделала я за все эти годы. Из страха. Из желания верить. Из… безразличия.

В динамике на секунду воцарилась мёртвая, густая тишина. Тишина краха. А затем дядя