Тропа барса - Петр Катериничев

Рембрандта — а ни его спокойствие, ни его мудрость ни на секунду не прекратили войны всех против всех… Просто на полотнах мастеров чувства свежи и нетленны, жизнь выдуманная с годами стала для многих более настоящей, чем та, что бежит за окном. И люди сопереживают ей, восхищаются ею, плачут, мечтают, негодуют, стремятся… Ведь понимают, что исчезнут, скоро исчезнут навсегда. Они только чувствуют, а мы с тобой знаем точно: смерть уродлива и глупа. И нет в ней ничего от вечности… — Маэстро снова прикурил сигарету. — Красавчик… Ты боишься смерти?

— Смотря какой…

— Во-от. Ладно, чего ни тебе, ни мне не грозит, так это старческая немощь.

Умирать жалким стариком, развалиной — что может быть противнее. Хотя… В старческой немощи только и проявляется в полной мере присущий людям эгоизм.

Эгоизм огромный, как тонны, океаны, горы лжи, что наворотили они за жизнь… Так о чем я?

Крас пожал плечами:

— О вечном.

— Ага. О вечном. А вечности не существует. Как и времени. Как и сущего. Ничего нет, кроме мрака. А люди… Да, они любят искусство, восхищаются им только потому, что это как бы приближает их к бесконечности жизни. Созерцая полотна, они словно приобщаются к некоей тайне, чувствуя себя сопричастными вечному человечеству. Этакий седьмой круг самолюбования. Мы — боги, мы — вечны… Как бы не так! Планетка остынет или, наоборот, взорвется тайфунами, землетрясениями, разрывами вулканов и разливами океанских вод, стряхивая со своего тела истлевшие трупики мучивших ее насекомых. Вот и все. Мы — блохи на живом теле земли, и чем скорее приберемся, тем лучше.

Крас встревоженно покосился на Маэстро. Лицо у того казалось совершенно серым, глаза словно заволокло мутной жижей; Крас глянул на стрелку спидометра; здесь был прямой участок, скорость сто тридцать; зимой, по гололеДУ, — запредельная.

Уж не решил ли Маэстро в актерском тщеславии угробить их обоих, как вредных насекомых на «живом теле земли»? Любой поворот — и машина пулей слетит с дороги.

— Послушай, Маэстро…

— Да? — вяло откликнулся тот.

— Может быть, я сяду за руль, а ты отдохнешь?

— Я не устал. К сожалению… Ты понимаешь, Крас, все гибнет! Искусство тоже.

Людям не нужны характеры, им нужно шоу! Им не нужен образ, они не желают угадывать, они не хотят думать. И пустая яркая иллюстрация им милее и во сто крат понятнее. Телезвездочки, «двойная свежесть», набор «ценностей»…

Целлулоидные символы красивой жизни. Для целлулоидных кукол, которые и людьми-то быть перестали, превратившись в функции. Жевать, пить, спать, размножаться. Даже страсть, ты слышишь, Крас, страсть и та подменилась похотью! Разве мы убиваем кого-то. Крас? Мы просто отправляем мертвых к их мертвецам. Все это не ново, но так скучно.

Маэстро зевнул, широко раскрыв рот, зажмурившись. Глянул на Краса полусонно:

— Хотя… У некоторых он есть, талант. Талант жить. Их немного. Совсем немного.

Единицы. Да. Талант жить. Гораздо более редкий талант — талант умирать. Его нет ни у кого. Разве только в кино. Людям… Им так не хватает этого таланта, что они его выдумали… Ты представляешь себе, Красавчик? Вы-ду-ма-ли. Как водевиль.

И играют с этим, что детки со спичками. До пожара. До окончания века. До конца.

А почему бы и нет? Сама жизнь так глупа, так однообразна и так скучна, что, право же, совсем не стоит того, чтобы о ней сожалеть… — Маэстро усмехнулся. — По крайней мере, пока живешь…

Автомобиль промчался еще с километр, на скорости прошел несколько поворотов и затормозил.

— Вытряхивайся, Красавчик. Мы приехали, — произнес Маэстро совершенно другим тоном. Взгляд его был скор, глаза блестели, к щекам прилил румянец, и сам он словно стал на десяток лет моложе. Быстро проверил пистолеты, и они исчезли в складках его длинного плаща. — Тебе еще не надоело играть со смертью?

— Разве у меня есть выбор? Или — у тебя?

— Ты прав, Крас. Выбора никогда нет. Ни у кого. И не было. Как говорят французы?

Се ля ви? Такова жизнь? Поза. На самом деле — такова смерть.