Под ударом - Александр Афанасьев

И она — не имеет.

Ворота открылись. За воротами — автоматчики. Водитель показал красную книжку с талоном — пропустили. За окном — новенький асфальт, березки. Вдалеке — за деревьями какое-то здание, невысокое…

АБЦ — Архивно-библиотечный центр КГБ. Строили его вроде под архив, потом пытались использовать как своего рода закрытую гостиницу для «акклиматизации» вернувшихся с холода и уходящих на холод агентов. Сейчас это место использовалось не только КГБ, но и некоторыми другими структурами для проведения встреч особой важности.

Волга остановилась

— Выходим.

Ирина Липман вышла. КГБшники сразу пристроились — один спереди, другой сзади.

Чисто выметенные дорожки, пышная зелень — разгар лета. И явно не следственный изолятор.

Они пошли по асфальтированной дорожке к зданию. Там, в беседке сидел человек, похожий на художника или пианиста. Но никак не на председателя КГБ…

— Доставили, товарищ Председатель

…

Судью Ирина Липман узнала. И поняла, что ничего хорошего ее не ждет. Его хорошо знали в подпольном мире, его имя произносили шепотом, и только предварительно осмотревшись по сторонам — не слышит ли кто. Такого во всем Советском Союзе не было — чтобы представитель древнего тюркского княжеского рода, который негласно правил Азербайджаном еще при царях — совмещал высокую должность судьи Верховного суда и лидера азербайджанской мафии. Он, кстати, тоже не был Вором в законе лишь потому что и не думал короноваться. Если бы он захотел — то несомненно стал бы Вором, учитывая то какие нравы процветают на Кавказе.

Кличка у него была — Ночной хозяин. Или просто — Хозяин.

Алиев, будучи главой Азербайджана, — безуспешно боролся с Хозяином, но, возглавив страну, неожиданно предложил этому человеку возглавить КГБ. К удивлению всех — Хозяин предложение принял. Он ведь был уважаемым человеком — член партии с шестьдесят первого, крепкий семьянин, доктор юридических наук. Кому, как не ему?

Хозяин подошел ближе

— Свободны — произнес он, смотря на офицеров КГБ, привезших Ирину

Офицеры немедленно пошли назад. А Ирина подумала — в юбке у нее вшита цыганская игла. Может, попытаться?

Хотя она знала, что тогда будет — убьют не только ее. Перебьют и всю семью, до последнего человека. Там — не Советский союз. Там — считай, что ханство.

И потому — она оставила мысли о цыганской игле и привычно посмотрела на стоящего перед ней человека, как на мужчину.

А неплох. Лет шестьдесят точно есть, но нет ни признака грядущей смерти, перед которой все равны. Хорошо одет, пузо не наел…

Но главное — аура власти. То, перед чем она никогда не могла устоять. И Ворам она давалась не всем — а только тем, в которых это было. Природным вожакам стаи — а такие даже среди воров — были редкостью

— Удивлены, Ирина Генриховна? — спросил Хозяин.

Ирина повела плечами

— Чего мне удивляться. Я всякого повидала…

Судья кивнул:

— И правда.

Липман просекла намек — было бы глупо считать, что в КГБ ее не знают как облупленную. Но знать и доказать — вещи разные.

Интересно только, зачем она им? Ссучить хотят? Тогда просто забрали бы.

Да и хрен им на всю морду…

Она решила обострить

— Так чего вам надо, гражданин начальник? Могу телевизор устроить? Или магнитофон. «Шарп». По госцене продам

Судья поморщился

— Нехорошо говорите, Ирина Генриховна. Это, между прочим, спекуляцией называется. А партия со спекуляцией борется.

— Какая же спекуляция? Все как положено, под квитанцию, по госцене. Могу икорки достать.

Судья внимательно посмотрел на нее.

— Думаете, у меня икры нет?

Да нет, есть. Про то, что все браконьерские артели, которые почти извели за последние десять лет каспийского осетра находятся под чьей-то крышей — это всем в Азербайджане было известно. Икра она ведь такое дело… весит мало, стоит дорого. На том берегу — Иран, а там тогда американцы долларами платили. Про то, что браконьерство на Каспии — это чуть больше чем браконьерство — знали все. Потому то браконьерами даже КГБ занимался. Но когда преступление совершают все — может, это уже и не преступление?

Ирина Липман смутилась:

— Ну… есть… наверное.

— То-то и оно. Всё у меня есть, Ирина Генриховна. И у вас — всё есть и даже больше чем у обычного советского человека. Только вот справедливости — нет.

Судья протянул Ирине папку, которую держал при себе.

— Вот. Ознакомьтесь.

…

— Дело одного капитана госбезопасности. Того, который расстрелял вашего деда. И всю его семью.

Чего Ирина Генриховна не ожидала, так это вот этого…

— Сорок первый год, Донбасс. В связи с наступлением гитлеровских войск — было принято решение принудительно выселить немецких колонистов в Казахстан. По вашему населенному пункту — приказ исполнял капитан госбезопасности Любый. Когда поезд не подали — он принял решение расстрелять всех спецпереселенцев. Включая и детей. Потом, конечно, объявили, что людей расстреляли немцы…

…

— А у вас в руках — дело уже полковника госбезопасности Любого. Который, в сорок пятом году в Вене занимался мародерством и на этой почве — был завербован британской разведкой. В пятьдесят третьем году — товарищ Любый вместе с группой других товарищей, пособников Берии, были разоблачены как предатели. Военной коллегией Верховного суда Любый был приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение.

Липман постаралась держать себя в руках

— Для чего вы мне это показываете?

— Для того чтобы вы понимали, Ирина Генриховна — государство умеет исправлять свои ошибки…

…

— А вообще то я хотел поговорить с вами о «Белом Лебеде»…

Ирина вздрогнула.

«Белый лебедь» — так называлась спецколония в Пермском крае. Туда отправляли отбывать наказание только воров в законе и самых отмороженных из стремяг.

Там была бойня. Работать никто не работал — да и не заставлял никто, все понимали, что воры работать не будут. Прибывающих — встречал начальник колонии, всех зверски избивали. В качестве работы — зэки таскали бревно. Туда-сюда. Кто падал — тех избивали охранники.

Выйти можно было просто. Пойти к начальнику и сказать, что отказываешься от звания вора в законе. Тогда тебя покормят, больше не будут издеваться, статью, о бывшем воре, вставшем на путь исправления — пропечатают в лагерных газетах. После чего ссучившегося — если и не убьют, то опустят на самый низ лагерной иерархии.

Воры не сразу, но сообразили, чем это грозит, и на всесоюзной сходке было принято