Бешеная стая - Михаил Нестеров

– Езжай на Старую дамбу – я встречу тебя там. Я приеду на «четырнадцатой». – Он назвал номер и цвет машины. – Конец связи.

– Урод! – выругался я, складывая трубку. – Вот урод!

Мне пришлось вспоминать, где Старая дамба. Вспомнил: за МКАД по шоссе Энтузиастов есть объездное шоссе, которое оставляет слева речку Чернавку и Мазуринское озеро. Короче, мне надо было ехать в Горенский лесопарк.

Но что случилось с этим идиотом? Нашел приключение на свою жопу? Или представил себя героем из какой-нибудь адвенчурной игры? Он же ни рыба ни мясо!

Мне Розовый не виделся героем или там лидером. Бесспорно, он мог запудрить мозги кому угодно, и передо мной он во время нашей второй встречи разоткровенничался. Армия, женщины, спиртное, зона, машины, высокие технологии, спорт плюс еще пять-шесть категорий, на тему которых он мог говорить убедительно и часами. Поначалу он отточил до совершенства армейскую тему, в которой варился не один год, за ней последовали другие. Особо его талант проявлялся с попутчиками в поезде, и он, по его собственному признанию, жалел в такие моменты только об одном: что, к примеру, в беседе с узбеком не может стать узбеком. Но он становился танкистом, сидя напротив танкиста; он водил собеседников по лабиринтам современной субмарины; он спускался на дно шахты с баллистической ракетой. «Если бы меня спросили, нравится ли мне дурить людей, – я бы ответил, что это людям нравится, когда им пудрят мозги. Наперсточники, политики, страховщики, коммунальщики, целители, ясновидящие, адвокаты, психологи; родители вешают лапшу на уши детям, дети – родителям. Люди жаждут быть одураченными». И это были его слова, которые я запомнил слово в слово и потом не раз повторял их.

Розовый был способен составить план спецоперации, подобрать и организовать команду исполнителей, но не был способен воплотить это в жизнь: отдать приказ или взять в руки оружие. Такие, как он, только и делают, что поджидают инициативных, деловых людей, способных реализовать их идеи, нажиться на их таланте, воздействуя на их комплексы. Порой мне его было жаль. Какой он, к черту, Розовый! Он не был способен на поступок. Буквально через двадцать минут я понял, как жестоко я ошибался…

Рейстайлинговая «девятка» белого цвета стояла вдоль Старой дамбы, подслеповато таращась в темноту габаритными огнями. Я подъехал к ней вплотную, не выключая ближнего света, как будто хотел зажечь в ней искру жизни. Но где же Розовый? Я не обратил внимания, что назвал его так, отбрасывая пренебрежение, как если бы назвал его по имени…

Розового не было в салоне машины. Во всяком случае – на переднем сиденье. Перебрался на заднее? Так я мог гадать до бесконечности; меня от этого бестолкового занятия отвлек сам Розовый. Он съехал по наклонной стене дамбы и ткнулся ногами в песок. Выходит, он следил за подъездной дорогой, выбрав удачное место. Раньше в общении с Розовым ничего не происходило; он был частью интересной, может быть, книги, части, в которой шло скрупулезное описание внешности скандально неизвестного героя. И вот сейчас он преобразился, сбросив с себя серую шелуху.

Розовый стряхнул брюки и протянул мне руку. Мы поздоровались.

– Садись в эту машину.

Я направил пульт-брелок на свой «Ниссан». Щелкнули блокираторы дверей, икнула сигнализация, моргнули фары, отпуская меня.

Розовый обернулся, отъезжая от моей машины задним ходом. Я тоже повернул голову, как будто не был уверен в его водительских способностях. Он неожиданно прикрикнул на меня:

– Вперед смотри! Самое интересное пропустишь.

– Похоже на похищение, – заметил я, играя желваками.

– Какой ты проницательный!

В моей голове нарисовалась картина: конец травянистого берега, костер, разведенный в бочке, группа людей вокруг огня, я выхожу из машины и оказываюсь в их власти. Ерунда. Нет цели, нет смысла, нет мотива, в конце концов, – Розовый не способен был составить таким людям компанию.

И все же чувство самосохранения, очень похожее на страх, заставило меня раскрыть рот:

– Если через пятнадцать минут я не позвоню…

– Если ты не заткнешься… – в неоконченной форме перебил меня Розовый.

И – застонал. Так тонко и жалобно, что у меня волосы дыбом встали. Я смотрел на него во все глаза, ничего, абсолютно ничего не соображая. Он терпел невыносимую боль… исполненный равнодушия. И – снова стон, леденящий душу.

Я медленно повернул голову. Чуть подрагивающей рукой включил свет в салоне. На заднем сиденье лежала связанная женщина. Рот ее был заклеен скотчем, и она, в этот раз глядя мне прямо в глаза, застонала носом.

Розовый выключил свет, и глаза пленницы утонули в темноте. Он вел машину вдоль береговой линии, объезжая кочки и ямки, переключаясь с первой передачи на вторую, медленно, бережно, как будто вез роженицу. Я сел прямо и грубовато ответил на свои мысли:

– Надеюсь, эта телка не беременная.

Розовый коротко хохотнул и выставил ладонь. Нехотя и неприязненно я ударил по ней своей.

– Что происходит? – В этот раз я не назвал его по имени, а кличку его как будто постеснялся произнести при посторонней. – У тебя что, крышу напрочь снесло?

– Здесь.

Розовый не слушал меня. Он остановил машину вплотную к густому подлеску. Выключив зажигание и ближний свет, он оставил гореть габаритные огни. Он вышел из машины, обошел ее спереди, рывком открыл мою дверцу и склонился ко мне:

– Выходи. Чего ты расселся? Поможешь мне. Я один эту тварь в машину затаскивал…

Я никак не отреагировал на его горячность.

– Ну как хочешь.

Он подошел к задней левой дверце, открыл ее и схватил женщину за волосы.

– Выходи, сука!

Связанная по рукам и ногам, она не могла выйти. Но оказала сопротивление, удерживаясь ногами за мое сиденье, за подголовник, была готова зацепиться мне за голову. И я отпихнул от себя ее ноги. Розовый воспользовался этим моментом и выволок жертву из машины. Обнажив острый нож, он склонился над женщиной и, роняя на ее лицо слюну, предупредил:

– Я тебя на куски порежу, сука, если ты надумаешь убежать или закричать!

Я увидел, что она часто покивала, глядя на Розового снизу вверх, лежа на боку и вывернув голову, – к этому времени я оставил машину и примкнул к Розовому. Лицо этой женщины, одетой в светлую блузку и узкую юбку, показалось мне знакомым, как будто мы встречались совсем недавно. Я наморщил лоб, вспоминая и не отрывая взгляда от ее лица. Отчаянно мешала вспомнить полоска коричневатого скотча – сморщенная, с глубокой складкой между губ, растрепанные волосы, упавшие на глаза, и затравленные глаза. Очень трудно узнать в этой женщине ту, которая… Ну же, подстегнул я себя, давай вспоминай!