Штопор - Иван Черных

— Вас поняли. Ждем.

Николай подкорректировал еще «высоту» — чтобы бомбардировщик не снижался и не лез вверх — и скомандовал:

— На боевом. Работу разрешаю.

Поправил плечевые лямки парашюта и нажал кнопку выпуска передней ноги — летчики и штурманы покидали самолет в аварийной ситуации через этот люк.

Зашумела электролебедка и вдруг замолчала.

«Только этого не хватало!» — чертыхнулся Николай. Выключил и снова включил тумблер. Электромотор молчал. «Перегорел предохранитель!»

С земли то ли что-то спросили, то ли предупредили, что произвели пуск — было не до разговоров, — и Николай, сбросив наушники, рванулся к гнезду, где находился предохранитель выпуска переднего колеса. Вытащил его. Так и есть — перегорел. Тут же, за щитком бортинженера, поблескивала пластмассовая коробочка для запасных предохранителей. Крышка просвечивала насквозь — коробка пуста. Николай не поверил своим глазам, открыл крышку — ни одного предохранителя. Технику была дана команда забрать из самолета все лишнее и ценное до винтика, вот он и постарался. А заглянуть в коробку у Николая и мысли не мелькнуло…

Что же делать?.. Хоть бы кусочек проволоки… Но где его здесь найдешь…

И тут же рука наткнулась на провод, свисающий с шеи, от ларингофонов. Вот она, проволока! А нож Николай всегда носил в куртке.

Он достал нож, открыл лезвие и отхватил небольшой кусок прямо с шеи. Зачистил концы, сунул в гнездо предохранителя выпуска передней ноги. Включил тумблер. Знакомого шума не появилось: видимо, плохо вставил концы в гнезда — руки были потными, а движения от нервного возбуждения неточными. Может, что и другое. А на повторную манипуляцию, по мысленным подсчетам, времени уже не оставалось — ракета на подходе к самолету. Завыла сирена.

Николай окинул быстрым, но цепким взглядом нижнюю переднюю полусферу, откуда должна появиться ракета, и увидел стремительно приближающийся блестящий в солнечных лучах предмет с огненным шлейфом позади, похожий на комету. Она была так близко, что не только на какие-то действия, на раздумья не оставалось ни секунды, и Николай что было силы толкнул штурвал от себя и вправо. Бомбардировщик рухнул вниз; внутри у него затрещало, словно хрустнул позвоночник, небо и земля опрокинулись влево, сменяя синеву желтой, расплывчатой пеленой.

Николай не видел, как пронеслась рядом ракета, ломая линию полета — слишком большая скорость и малое оперение управления не дали ей возможности пойти за целью, — но почувствовал это: бомбардировщик вздрогнул от струи, взбудоражившей вокруг воздух, и еще круче стал заваливаться вправо, грозя перевернуться на спину. Пришлось снова до боли в мышцах напрягать силу, крутить штурвал в обратную сторону, чтобы вывести машину из крена и из падения.

Как еще у этой «старушки» хватило прочности! Но она выдержала и, скрипя «костями», доставила летчика на свой аэродром в целости и сохранности. Николай вставил вместо предохранителя кусочек провода и посадил самолет.

На стоянке Николая уже поджидал весь командный и инженерный состав отряда. Сташенков, выслушав доклад летчика о причине возвращения, так стиснул челюсти, что желваки на скулах заходили буграми.

— Проверить! Все до винтика, — приказал он инженеру.

Резко повернувшись к Николаю, кивнул на газик:

— Садись, в штабе поговорим.

Голос не обещал ничего хорошего.

3

До штаба ехали молча, не глядя друг на друга: командир — на переднем сиденье, рядом с шофером, подчиненный — позади.

Николай видел в шоферское зеркало лицо Сташенкова, гневное, сосредоточенное, и не мог понять, что так взбесило майора. Нет слов, отказ техники, возвращение с задания без связи (провод ларингофона был перерезан) на неисправной машине — явления нежелательные и на языке авиаторов называются предпосылками к летному происшествию, за которые по головке не гладят, но не настолько эта предпосылка серьезная, чтобы рвать и метать, накаляться до белого каления. На то он и полигон, чтобы испытывать разные ситуации, рисковать; Сташенков одной фразой может отвести любые претензии: «А какую технику вы нам даете?» Судя по его характеру, по тону, каким он разговаривает со всеми, начальникам он тоже в рот заглядывать не станет и сумеет дать ответ… Так что же его взбесило? Почему он везет Николая именно в штаб? «В штабе поговорим». О чем? Что Николай сделал не так и как бы он поступил на его месте? Ответов на эти вопросы не находилось. Сташенков вышел из «газика» и, не поворачивая головы, с набыченной шеей, направился к двери штаба. Часовой поприветствовал его, вытянувшись во фрунт. В кабинете было душно и пахло застарелым никотином, пропитавшим всю мебель и стены терпким до тошноты запахом, который Николай терпеть не мог, и он почувствовал, как нервы напряглись, грудь распирало от злости, готовой выплеснуться при малейшем нажиме.

Сташенков включил вентилятор, тяжело опустился в кресло.

— Скажи, зачем ты сюда приехал? — не предлагая сесть и не глядя на Николая, спросил он.

— Я вас уже просил однажды не тыкать, — Николай отодвинул от стола стул и сел без приглашения.

— Послушай, пташка залетная, — Сташенков весь налился кровью и подался к нему через стол. — Ты еще будешь учить меня, как тебя величать и как с тобой разговаривать! Думаешь показною интеллигентностью прикрыть трусость, свою мелкопакостную натуру? Не получится. Я тебя раскусил еще тогда, когда ты ступил с трапа самолета на эту землю. И ты это понял. А когда понял и убедился, что Клондайка для тебя здесь не будет, начал пакостить…

Вот оно что! Сташенков решил, что Николай приехал сюда, в пустыню, за длинным рублем, а поскольку тот посылает его на самые ординарные и низкооплачиваемые задания, решил мстить ему: сел на запасном аэродроме на вынужденную, не стал прыгать с неисправного бомбардировщика. И злость на командира отряда пропала, сменилась досадой и разочарованием: Николай, несмотря на хамство майора, считал его озлобленным кем-то, ошибающимся и, вероятно, раскаивающимся за свою несдержанность и невоспитанность.

— Спасибо за откровение, — сказал Николай, умерив пыл. А чтобы Сташенков не подумал, что он испугался его разоблачения, и чтобы опровергнуть слово «трус», продолжил: — Чтобы вас понять, не надо было и раскусывать — на вашем портрете написано. А вот, что за длинным рублем приехали, только сегодня разъяснили. Но не надо всех на свой аршин мерить.

Сташенков стиснул челюсти, глаза его стали круглыми, как у филина. Пожевал губами и просипел:

— Отстраняю от полетов!

4

Николай шел домой непослушными, отяжелевшими ногами, да и все тело было какое-то обмякшее, атрофированное, словно побывавшее в костоломной машине. Правда, болели не кости, а сердце. Даже не сердце, а душа болела непонятной саднящей болью, давящей изнутри и снаружи, вызывая ко всему отвращение — и к своему затерянному в песках аэродрому, и к серым коробкам четырехэтажных домов, около которых сиротливо ютились тонкоствольные с пожухлой листвой тополя, и к блеклому, опостылевшему небу. Все было чужим, немилым, ненавистным. А перед взором стоял Сташенков с потным и красным лицом, с негодующими глазами. «Отстраняю от полетов!..»