Западня - Мелани Раабе

– Удивительно, как быстро мы ломаемся, когда нас лишают физических возможностей для хорошего самочувствия, – объяснял мне Кристесен по телефону, а я очень внимательно слушала.

Вряд ли я смогу лишить убийцу моей сестры сна и еды, но зато научусь лучше контролировать себя в стрессовой ситуации. Кто знает, буду ли я спать ночь накануне интервью и будет ли у меня возможность поесть.

Вопросам Кристенсена нет конца. Я уже сыта по горло. Бесконечные повторения. Я устала. Прежде всего – измотана эмоционально. Лучше уж все ему рассказать, только бы это прекратилось. И почему нет, это всего лишь игра, упражнение.

Поймав себя на этих мыслях, понимаю, что это опасные мысли. Именно самооправдания такого рода, подобные способы найти выход и приводят к краху. Замечаю, что, несмотря на холод в помещении, я вспотела.

Когда Кристенсен наконец собирается уходить, чувствую себя так, будто меня провернули через мясорубку. Телесно и душевно полностью измотанная, выжженная, пустая.

– У каждого человека своя граница предельной нагрузки, – сказал мне Кристенсен, когда закончилась наша консультация. – Одни сдаются раньше, другие – позже. От чего это зависит – тайна за семью печатями, – никогда не знаешь заранее, насколько продолжительные усилия нужны для того, чтобы добыть признание.

Открываю дверь, чтобы выпроводить его в темноту. Уже поздно. Он покровительственно кладет руку мне на плечо, и я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть от этого прикосновения.

– Вы сегодня хорошо держались, – говорит он. – Вы крепкий орешек.

Я вот думаю, чувствовала бы я себя лучше, если б сдалась? Светает. Какая-то часть меня жаждет поделиться с кем-то своей тайной. Интересно, может быть, Виктор Ленцен тоже чувствует что-то подобное. Я ведь хотела признаться.

Но я не выдала свою тайну. Я еще не достигла своей границы предельной нагрузки.

Пытаюсь прийти в себя. Закрываю окно, греюсь. Ем, пью. Принимаю душ, смываю с себя холодный пот. Вот только спать не могу себе позволить. У меня все дни строго расписаны. С утра пишу, потом занимаюсь «спецподготовкой», и наконец – опять за письменный стол, часто засиживаюсь до глубокой ночи. Сегодня ночью так хотелось бы отдохнуть, я так устала, но, чтобы не нарушить дедлайн, мне еще так много надо сделать. А я не имею права нарушить дедлайн.

Устраиваюсь за письменным столом, открываю новый текстовый файл на ноутбуке. Если писать по порядку, то мне предстоит тяжелый кусок, о печали, о чувстве вины. Смотрю на пустой белый экран. Не могу. Сейчас не могу. Хочу сегодня сочинить что-нибудь красивое, после такого напряженного дня, напишу-ка я красивую главу для моего ужасного романа, хотя бы одну.

Думаю. Вспоминаю себя, какой была двенадцать лет назад, чем жила, какие испытывала чувства тогда. Другая жизнь. Вспоминаю одну ночь в той своей старой квартире и чувствую, как на губах украдкой появляется улыбка. Я уже совсем забыла, какие они бывают – счастливые воспоминания. Перевожу дух и начинаю писать, полностью погружаясь в то время. Все вижу перед собой, во всех подробностях. Слышу звук родного голоса, чувствую запахи старого дома, переживаю все снова. Это так приятно, почти взаправду, и мне так не хочется возвращаться в нынешнюю жизнь, когда я приближаюсь к концу главы, но ничего другого не остается. Когда отрываю взгляд от экрана, вокруг уже глубокая ночь. Хочется есть, пить, как же долго я здесь просидела. Сохраняю текст. Закрываю файл. Но не могу удержаться, открываю снова, читаю, даю себе возможность немножко погреться от воспоминания о том, какой когда-то была моя жизнь. Думаю, что это слишком личное. При чем здесь я? Ведь эта книга для Анны, а не для меня, и этой красивой главе тут нечего делать. Закрываю файл и перетаскиваю его в корзину. Передумываю. Открываю резервную копию, называю «Нина Симон», сохраняю на диск. Открываю в Ворде новый документ, беру себя в руки и решаю писать то, что надо писать, в хронологическом порядке.

И не завтра, а прямо сейчас.