Мои друзья головорезы - Андрей Михайлович Дышев

В третьей комнате не было вообще никакой мебели, кроме развесистого фикуса в большом кашпо, похожем на оплавленный огарок свечи.

Кухню, ванную и туалет я не стал осматривать и вернулся к спящему. Зажег настольную лампу, сел на край кровати, словно рядом с больным другом. От Тарасова несло как из ресторана перед закрытием. Свет от лампы падал ему на глаза и, наверное, причинял страдания. Он морщил и без того морщинистое, одутловатое лицо, шевелил губами, крутил головой, елозя щетинистой щекой по простыни. На вид ему было лет пятьдесят. Волосы густые, с сединой. Крупным чертам лица, казалось, было тесно на голове, и для лба не осталось места, потому светлые, жиденькие брови едва ли не сливались с седым чубом. Тарасов дернул ногой, и с туфли сорвались капли воды. Его обувь была мокрой, похоже, он недавно пришел с улицы.

– Викуль! – негромко простонал Тарасов, не отрывая глаз. Набрался сил и капризно повторил: – Викуля!!

Я ничем не мог облегчить состояние Тарасова, кроме как приложить с его горячей щеке холодный ствол "макарова". Он открыл дурные, красные, со слизью в уголках глаза и посмотрел на меня.

– Добрый вечер, – сказал я и оттянул курок.

– Что?! – дернул головой Тарасов. – Ты кто?! Что такое?..

Врагу бы я не пожелал такого состояния. "Хозяина" мутило. Ему трудно было собраться мыслями. Наверное, я плыл перед его глазами, потому что зрачки метались из стороны в сторону. Он привстал, упираясь дрожащими руками в спинку кровати, тряхнул головой и поморщился.

– Мне плохо, – выдавил он из себя. – Кто ты такой?.. Где Вика?..

Я пожал плечами.

– Не знаю.

– Уйди… – простонал Тарасов. – Мне очень плохо. Что ты тут делаешь?

– Ты меня искал, – ответил я, испытывая нестерпимое отвращение и дурея только от одного запаха. Встал с кровати и сел в кресло напротив.

– Я никого не искал! – с болью в голосе произнес Тарасов. – Пошел вон!..

– Я Кирилл Вацура.

– А?! – вскинул голову Тарасов и уставился на меня испуганными глазами. – Ты… Откуда ты здесь взялся?

– Влез через балкон.

Тарасов слишком страдал от отравления алкоголем, чтобы до конца прочувствовать ситуацию. Он опустил ноги на пол, обхватил голову руками и простонал.

– Как мне плохо, – прошептал он. Вдруг вскочил и, пошатываясь, задевая стулья, кинулся на балкон. Я видел, как он вывалился на веранду и, раскидывая в разные стороны одеревеневшие простыни, просунул голову в форточку. Его рвало страшно и гадко. Звук, напоминающий рев голодной пумы, разлетался над Востряковским проездом. Тарасов кряхтел, плевался, и его длинные ноги подгибались всякий раз, когда начинался новый спазм. По потолку вдруг застучали, и я услышал доносящийся сверху, с соседней квартиры, приглушенный женский крик.

Мысленно посочувствовав жильцам дома и отравленному Тарасову, я встал с кресла и подошел к маленькому столику с зеркалом, нашел флакончик с духами и, свинтив крышку, увлажнил у себя под носом. Крепкий запах жасмина заглушил вонь перегара и рвоты.

Я поставил флакончик на прежнее место, перебрал коробочки с кремами и пудрами, взял тяжелую шкатулку из полированного камня и поднял крышку. Словно виноградную гроздь, вытащил спутавшийся тяжелый комок бижутерии, цепочек, бус. Встряхнул его и сразу увидел знакомый предмет: золотой медальон с изображением головы в римском шлеме легионера на толстой крученой цепочке. Эта штука принадлежала Анне и входила в ее долю сокровищ.

Я намотал цепочку на руку. Тарасов, тяжело дыша, словно только что закончил трудную работу, появился в дверях лоджии.

– Не надо было мне пить этот мартини, – произнес он, вытирая рот простыней. – Как чувствовал, что подделка…

Он замолчал. Прижимая руку к животу, покачивался, медленно крутил головой, глядя то себе под ноги, то на меня.

– Это правда? – спросил он.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ты Вацура?

Я кивнул. Тарасов со стоном вздохнул и пробормотал:

– Лучше бы ты пришел в другой раз.

– Извини, – с пониманием развел я руками. – Я не знал, что именно сегодня ты так нажрешься.

– Чая, – прошептал Тарасов. – Надо выпить много чая… Я тебя попрошу… Мне самому не под силу… Завари чай. Там, на кухне, в верхнем шкафу, и заварка, и чайник. Только покрепче. Что б как деготь…

Что за манера у человека – разговаривать так, словно перед ним безнадежный кретин. Неужели он надеется, что я оставлю его одного на несколько минут?

Я начал вскипать. То слабое чувство жалости, которое я испытывал к Тарасову только что, развеялось без следа. Я подошел к нему и подсунул к носу кулак с намотанной на него цепочкой.

– Откуда это у тебя?

Тарасов скривился и замотал головой.

– Ох, уйди! Я ничего не соображаю… Мне нужен чай!

Левой рукой, сжимающей кулон, бить было не удобно, но я не стерпел и двинул в напряженный живот.

Тарасов замолчал и в немой агонии опустился на колени. Потом сложился вдвое, коснувшись головой ковра. Новый приступ рвоты судорогой скрутил его тело.

– М-м-м! – мычал он, качая головой, как бычок над корытом. Я терпеливо ждал, когда боль отпустит его, но Тарасов слишком долго молился над гадким пятном на ковре, отплевывался, с шумом втягивая носом воздух. Он тянул время, трезвея и становясь все более опасным для меня.

Я схватил его за волосы, приподнял голову и приставил к узкому лбу "макаров".

– Так вот, свинья, – сказал я, с отвращением глядя на липкое лицо. – Этот кулон, выплавленный в пятнадцатом веке из золота с символикой Генуэзской колонии, принадлежал моей подруге Анне, чью квартиру ты опечатал семнадцатого ноября. Я не знаю, в чем она виновата и что ты с ней сделал, но знаю, что этот кулон не должен лежать здесь, среди этого дешевого говна!

Тарасов прикрыл глаза. Его грудь все еще тяжело вздымалась и опускалась, как меха рудоплавильной печи.

– Ну да, конечно, – произнес он. – Ты с пистолетом, а я унижен и… стою перед тобой на коленях. Ты думаешь, что теперь можешь все. Зря. Твоя песня спета…

Я вскинул руку с пистолетом, с щелчком отвел затворную раму и вдавил ствол "макарова" в обвислую щеку Тарасова так, что его лицо деформировалось.

– Неужели мое положение хуже, чем твое? – спросил я.

Тарасов подумал и ответил:

– Не намного. Могу доказать.

Я оттолкнул его от себя. Тарасов поднялся на ноги, отряхивая с брюк налипшую грязь, сел на кровать, стащил с себя пиджак, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Ты, конечно,