Космический рубеж - Сергей Зверев

– Держите его крепче, – приказал Тумани, а сам взял что-то со стола.

Прапорщик, внимательно следивший за его движениями, не сразу сообразил, что за предмет оказался у того в руках. Сначала он подумал, что это какой-то сосуд, вроде небольшого кувшина с узким горлышком, однако несколькими секундами позже понял, что Тумани, как и полагается шаману вуду, держит в левой руке восковую фигурку. В другой же, будто из ниоткуда, появилась длинная игла. «Фокусник, бляха», – скептически фыркнул про себя Виктор. Шаман тем временем воздел обе руки вверх и стал что-то ритмично шептать. С каждым мгновением громкость произносимых им слов возрастала, как возрастала и экспрессивность их произношения. Находись прапорщик в другой ситуации, ритмичные речитативы главаря можно было бы принять за рэп. К тому же Тумани стал пританцовывать в такт своим словесам, а стоящие неподалеку подельники отбивали ритм хлопками в ладоши. Но это было отнюдь не выступление рэперов, а часть магического ритуала вуду. От осознания этого становилось немного жутковато, и холодок невольно леденил душу. И это при том, что русский ни под каким соусом не верил в возможность магического воздействия одного человека на другого. Усилием воли ему пришлось отогнать от себя это гипнотическое наваждение.

А вот у жертвы ритуала заклинания вызвали животный страх. Он и походил на загнанного, но бессильного, не способного огрызаться зверя. На зверя, который смотрел в глаза неминуемой беде и ничего не мог сделать для собственного спасения. Когда шаман наконец вогнал иглу в восковую фигурку, бедолага забился в конвульсиях и стал неистово орать. Прапорщик различил в его оре еще одно знакомое слово на здешнем диалекте – «сердце». И действительно, корчась от боли, тот пытался схватиться руками за грудь, будто сердце собиралось оттуда выскочить. Григорьев перевел взор на восковую куклу – игла торчала как раз с левой стороны. Это одновременно и удивляло, но в то же самое время он не мог избавиться от скептицизма, хотя зрелище выглядело вполне реалистично.

– Ты видишь, что я могу сделать с тобой? – обратился к нему Тумани. – И я сделаю это, если ты не станешь более сговорчивым и не ответишь на все те вопросы, которые я тебе задал.

В его правой руке появилась вторая иголка. На этот раз он без всяких «ритуальных прелюдий» воткнул ее в голову восковой куклы. Неистовству жертвы не было предела. Он кричал, что было мочи, и дергал головой так, будто хотел как можно быстрее избавиться от нее. Зрелище было не из приятных. Даже на секунду нельзя было подумать, что все это спектакль, игра на публику в лице русского прапорщика. Да прапорщик и сам понимал, что так сыграть невозможно. Местный был по-настоящему напуган и изможден болью, которая приходила к нему из ниоткуда. Он вертел головой до тех пор, пока из ушей и ноздрей не потекли струйки крови. Как только это случилось, он в одно мгновение затих, обмякнув в руках державших его головорезов. Со стороны трудно было сообразить, потерял он сознание либо скончался.

Шаман победно блеснул глазами, глядя на русского, и несколько манерным тоном поинтересовался:

– Ну, теперь-то ты видишь, что шутить со мной не стоит?

Жестом он приказал своим подручным унести жертву. Те сразу же повиновались, потащив бедолагу прочь.

– Вижу, – признался Виктор. – Однако к тому, что я уже сказал, мне добавить абсолютно нечего.

– Тогда ты узнаешь сейчас, что такое боль, раздирающая изнутри! Боль вездесущая! Боль, от которой нельзя ни спрятаться, ни скрыться! – Полевой командир заговорил так, как, наверное, должен был изъясняться стопроцентный жрец. Стопроцентным жрецом мысленно его обозвал Григорьев, по-прежнему не веря тому, что «волшебные пассы» бандитского верховода смогут причинить ему хоть какой-то болевой дискомфорт.

Тумани кивнул своим подручным из числа тех, кто был покрепче и мог бы удержать русского. Цепкой хваткой те взяли пленника под мышки и остались в таком положении. Это было не очень удобно, но другого варианта они сами не видели, а шаман ничего иного не предлагал. Русский реагировал на все это с едва скрываемым скептицизмом, однако Тумани не обращал на это никакого внимания. Он начал свой ритуал. Но не так, как представлял себе Виктор, увидев только что пример с одним из местных. Шаман опустил голову, словно смотрел на носы своих армейских ботинок. Уже сам вид его вызвал у пленника позывы если не к задорному смеху, то к легкому ехидству – точно. Тумани начал издавать монотонный гортанный звук, который нарастал с каждой секундой. Этот звук отдаленно напоминал шум быстро приближающегося самолета. По крайней мере, такое сравнение возникло в голове у Григорьева, который все еще не знал, во что обернется начатый ритуал. Когда гудение стало невыносимо громким, главарь стал медленно поднимать голову, и прапорщик отчетливо увидел его закатившиеся глазные яблоки. После этого Тумани вскинул голову еще выше, и гудение переросло в дикий крик, в котором слышалось подражание какому-то животному. Он резко сорвался с места и стал ритмично выплясывать около пленника, двигаясь из стороны в сторону, подобно мастеру по каким-то ультрасовременным танцам. Прапорщик с трудом успевал следить за каждым его движением, настолько быстрыми они были. Тумани подскочил к нему вплотную, просверлил его леденящим взглядом, молниеносно отпрянул, схватил со стола небольшой сосуд вроде небольшой миски или пиалы и вернулся к прапорщику. В миске было что-то вязкое бурого цвета. Он обмакнул два пальца в миске и тут же быстро вытер их о правую щеку пленника. Тут же повторил свое действие и снова вытер пальцы, но уже о левую щеку Виктора. По запаху и цвету тот понял, что это кровь. Это не столько удивило его, сколько укрепило в мысли, что на него пытаются воздействовать более эффектным способом, чем ранее на пленника из числа местных. Раз уж Тумани решил пойти на это, то, по мнению Григорьева, был уверен в действенности такого цирка. Да, еще можно бы разыграть спектакль с посторонним человеком, заставляя тем самым зрителя принять поставленные условия, но смысла устраивать спектакль с участием самого зрителя явно не было. Прапорщик поймал себя на этой мысли и решил на всякий случай сымитировать реальность магического воздействия шамана на него. При этом он понимал, что в своей затее следует быть весьма осторожным, нельзя переиграть, а постараться выглядеть как можно более убедительным. Но когда же начать изображать мучения от боли, чтобы не вызвать подозрения со стороны шамана? Он решил с этим не торопиться и дождаться от того новых действий. Ведь размазывание крови по щекам действо скорее символическое, нежели реально направленное на причинение боли. Впрочем, в случае с ритуалами вуду трудно разобраться, что здесь на самом деле реальность.

Шаман отошел от пленника. Иглы в этот раз ему поднес один из головорезов. Они лежали на какой-то дощечке наподобие доски для разделки мяса. Там же находилась какая-то карточка. Тумани взял ее в руку, и Виктор тут же узнал в ней свое удостоверение участника миротворческих сил. Получалось, что колдун собирался воспользоваться не восковой фигурой, а фотографией прапорщика. Иглы были такие же длинные, как и раньше, каждая с крупным ушком-завитком. Все это Григорьев смог рассмотреть, когда главарь молча подошел к нему и поднес к глазам удостоверение, причем сделал это так, будто подносил зеркало. В руке у подручного появилась зажигалка – не дешевый пластиковый ширпотреб, а металлическая, с узорами и рельефным изображением головы льва. Она явно смахивала на вещь раритетную и наверняка не дешевую. Виктор отметил это про себя, но ничего удивительного не нашел. Конечно, назвать зажигалку ритуальным предметом было бы смешно, скорее всего, она досталась головорезу в качестве «трофея» в результате какой-нибудь бандитской вылазки.