Утраченная реликвия... - Андрей Воронин

Ведь неудобно же! Плевать, что менты, как правило, не обращают внимания на завалявшийся в кармане у задержанного мелок – они, бараны, ищут пакетики с белым порошком, вот умора… Но все равно – неудобно!

И время отнимает, и вообще… А вот если у человека ножа при себе нет, тогда что – зубами этот ваш мелок грызть? А? То-то…

Он раздавил окурок в спичечном коробке, засунул коробок в карман кожанки и втянул ноздрями восхитительную прохладу кокаина. Немного постоял с открытыми глазами, а когда снова их открыл, все стало на свои места. Кухонька, конечно, была убогая и грязная, но без всякого ядовитого налета, и стаканы были как стаканы – ничто не мешало ему налить в один из этих стаканов воды и выпить. Собственно, пить ему уже расхотелось – кокаин, как обычно, помог. "Интересно, – подумал он, – а сколько можно продержаться, если вообще ничего не пить и не есть, а только нюхать чистый кокс?

Недолго, наверное, но зато весело и без проблем. Когда-нибудь, когда мне все окончательно надоест, я так и поступлю…"

Солнце било в окно кухни, беспощадно высвечивая ее убожество. Это было весеннее солнце, оно не только светило, но и ощутимо пригревало. До конца отопительного сезона оставался еще месяц с хвостиком, батареи тоже грели, и Ремизов в своей тяжелой кожанке и перчатках начал мало-помалу плавиться, стекая в собственные ботинки. «Пора кончать, – подумал он. – Надо аккуратно здесь осмотреться и сматывать удочки, пока сюда не заявился очередной добрый самаритянин…»

Ремизов проверил кухню – исключительно для очистки совести, поскольку, чтобы хранить икону в этой тараканьей берлоге, где, помимо всего прочего, могли водиться и мыши, было бы полным идиотизмом. Разумеется, Богоматери здесь не было, да он и не рассчитывал ее тут отыскать, а просто действовал методично, ничего не пропуская и не оставляя у себя в тылу белых пятен.

Слава богу, квартира Байрачного была не из тех, которые можно обыскивать сутками, – комнатка в двадцать метров; узкая, как кишка, прихожая; кухонька размером с хороший носовой платок; совмещенный санузел, – и обставлены эти хоромы были без изысков, чисто функционально и даже скудно. Шаря на полупустых антресолях, где только и лежало, что пыльный рулончик оберточной бумаги, два старых чемодана и ящик с кое-каким инструментом, Виктор Павлович подумал, что Байрачный, видимо, в свое время здорово начитался поэтовшестидесятников и на всю оставшуюся жизнь усвоил, что все зло в мире – от вещей. Они, поэты, даже слово специальное придумали – «вещизм». Мол, если болен вещизмом, то есть хочешь жить по-человечески, достойно, в окружении удобных, красивых и дорогих предметов, то тебе с нами не по пути – с нами, романтиками, строителями светлого будущего… Тьфу! Сами-то небось покричали, побунтовали, да и притихли – обзавелись теплыми местечками в Союзе писателей, трехэтажными дачами в сосновом бору, квартирами в центре Москвы, детишек пристроили как полагается и горя не знают.

А те немногие, кто им по-настоящему поверил, так и прожили свою никчемную жизнь, ничего не имея за душой, кроме стеллажа с умными книжками да пары дырявых подштанников.

Он быстро осмотрел прихожую, отодвинул от стены ящик с обувью, заглянул за и под него – ничего, кроме мохнатой пыли и мелкого мусора. Нужно было идти в комнату – нужно было и не хотелось. Ремизов рассеянно полез в карман кожанки за сигаретами, но спохватился и одернул себя: время шло, а дело стояло на месте. Мало ли чего ему не хочется!

Он вдруг представил себе англичанина, с которым имел виртуальную беседу каких-нибудь полтора часа назад. Сидит себе небось в своем Лондоне и прикидывает, сколько наварит на Любомльской чудотворной. Хорошо ему там, тепло и чисто, и на столе бутылка с настоящим скотчем, и в дерьме нищего ученого, который загнулся от рака, не надо ковыряться…

Загнулся от рака… Да, вот именно, от рака, а от чего же еще? Что же, по-вашему, его убили, что ли? Бросьте, кому он нужен, этот нищий несчастный старик?..

Ремизов взял себя в руки и переступил порог комнаты. «Нищий несчастный старик» лежал на полу вместе со своим перевернутым креслом на колесиках, и его тощие ноги в стоптанных домашних шлепанцах были нелепо задраны кверху. С правой ноги шлепанец свалился, и Виктор Павлович увидел дырявый носок, сквозь который виднелась желтая стариковская пятка. Его передернуло от отвращения, и он немного постоял у двери, загоняя на место взбунтовавшееся содержимое желудка. Ему показалось, что в комнате попахивает мертвечиной, но это, конечно же, была иллюзия: за несколько несчастных минут труп не мог разложиться.

Совладав с собой, Виктор Павлович перешагнул через тело и первым делом осмотрел постель. Старик спал на старом, продавленном раскладном диване. Ремизов поднял сиденье, заглянул в пустой ящик для постельного белья, переворошил подушки и, естественно, ничего не обнаружил, кроме скомканного носового платка в каких-то желтоватых пятнах. Его опять замутило, он стиснул зубы и мысленно приказал себе не раскисать: в конце концов, это было только начало.

«Начало, да, – подумал он, – зато какое начало! Вот уж не думал, не гадал, что когда-нибудь собственными руками придушу человека. А с другой стороны, все когда-нибудь случается впервые. Да и кто тут человек? Если разобраться, я оказал старику неоценимую услугу, прекратив его мучения. Если бы у нас, как в Нидерландах, была узаконена эвтаназия, Байрачный давным-давно лежал бы в земельке – тихо, спокойно, в полном соответствии с буквой закона. Ведь он же был безнадежен, так что я, можно сказать, вовсе его не убивал – так, слегка подправил дату в свидетельстве о смерти…»

Он оглянулся на перевернутое инвалидное кресло – дар какой-то международной благотворительной организаций. Солнце сверкало на никелированных ободьях и спицах колес; открытые глаза трупа блестели, как два стеклянных шарика, и дорожка прозрачной слюны, стекавшей на морщинистую щеку из вяло распущенного рта, тоже поблескивала, вызывая непреодолимое отвращение. Теоретически старик мог окочуриться прямо в кресле, но даже самый тупой участковый мент заподозрит неладное, если увидит эту картину. Это ж как надо стараться, как корячиться, какой акробатикой на колесах заниматься, чтобы опрокинуть инвалидное кресло!

И не на бок опрокинуть, а на спинку, вверх колесами!

У больного старика на этакий трюк, пожалуй, силенок не хватило бы, даже если бы он очень хотел опрокинуться.

Ремизов склонился над телом, мысленно повторяя, как заклинание: «Это кукла, это просто кукла, вроде тех, с какими тренируются борцы, – кожаная кукла, набитая опилками… Просто кукла, наподобие резиновой бабы или огородного пугала…»

Заклинание помогло. Виктор Павлович подхватил безвольно обмякшее тело под мышки и взгромоздил его на диван. Ему пришлось изрядно повозиться, придавая трупу естественную позу. Наконец результат собственных усилий удовлетворил его: старик лежал на правом боку в позе спящего, зарывшись лицом в подушки. Картина получалась вполне логичная: получив долгожданный обезболивающий укол, больной прилег вздремнуть и, находясь под кайфом от морфия, не заметил, как задохнулся, задушенный собственной подушкой. Смерть, конечно, нелепая, но вполне объяснимая. К тому же, не обнаружив следов взлома, менты не станут особенно вникать в подробности – помер и помер, отмучился, бедолага… Много ли ему надо?