Русский вор - Михаил Серегин

Гришаев посмотрел на сидящего перед ним Полунина и произнес:

– Вот что, Вова, хочешь верь, хочешь не верь, многого я тебе сказать не могу. Но если бы ты сегодня рассказал мне всю правду, думаю, что я смог бы тебе помочь. В худшем случае получишь два года условно, а то и годом обойдешься. Пусть сидят те, кто это по-настоящему заслужил. Я ведь знаю, что в этой истории ты «пристяжной», хотя и не верю в то, что ты уж совсем ничего не знал. Но если ты отпираться не станешь и чистосердечное признание дашь, все будет так, как я тебе сказал. В противном случае тебя ждут серьезные испытания.

Полунин слушал Гришаева, ссутулившись, склонив голову к коленям. Наконец, когда следователь закончил, Владимир поднял голову и, усмехнувшись, проговорил:

– Спасибо вам на добром слове, но мне добавить к тому, что я сказал, нечего.

Следователь несколько секунд молчал, глядя в глаза арестанта, затем тяжело вздохнул:

– Упрямый ты. И упрямство твое на этот раз сыграет против тебя. Дай бог, если я ошибусь.

От раздумий его оторвал звонивший телефон. Он поднял трубку:

– Да… Понял, пусть заходит.

Через несколько секунд в дверь постучали, и в кабинет вошел высокий мужчина средних лет, рыжеволосый, с заметно проступающей лысиной. У него было худое, с впалыми щеками лицо, крупный, чуть с горбинкой нос, большие серые глаза. Мужчина выглядел солидно и чуть надменно.

Но, едва зайдя в кабинет следователя, он приветливо и с почтением поздоровался с ним, доброжелательно кивнув головой Полунину, который при виде вошедшего заметно оживился, словно ожидал от него хороших вестей для себя.

– Здравствуйте, гражданин Слатковский. Садитесь, – поздоровался с вошедшим Гришаев, указав тому на единственный свободный стул в своем кабинете.

– В вашем кабинете, Алексей Геннадиевич, – широко улыбнулся Слатковский, – такое предложение звучит немного зловеще. Так что, с вашего разрешения, я лучше не сяду, а присяду.

– Да ладно вам, Александр Григорьевич, к словам придираться, – отмахнулся Гришаев. – Сажаем не мы, прокуроры, а судьи.

– Но при вашем активном участии, – поднял палец улыбающийся Слатковский.

– Или неучастии, – добавил Гришаев, хмуро поглядев в дело, лежащее перед ним.

Он закрыл папку и, убрав ее в сейф, встал.

– Прошу меня извинить, граждане, я на секунду удалюсь.

Он вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. После этого Слатковский подвинул стул ближе к Полунину, положил свою широкую ладонь ему на плечо и спросил, заглянув в глаза Полунина:

– Ну как ты, Володя, держишься?

– Спасибо, Александр Григорьевич, держусь. Тяжело, конечно, но жить можно. Вас, я смотрю, отпустили уже.

– Да меня и не арестовывали, – ответил Слатковский. – Так, пару дней подержали, потом выпустили. Я задействовал кое-какие свои связи. И они меня отпустили, еще и извинились. Так что не боись, Вова, я еще кое-что могу. Все будет нормально. Я сейчас все делаю, чтобы и тебя отмазать. Поэтому не дергайся и слушай меня.

– Да я не дергаюсь, – махнул рукой Полунин. – Просто следователь сегодня сказал мне, что если я чистосердечно ему напишу, то он гарантирует мне всего лишь год условно.

Лицо Слатковского ожесточилось при этих словах.

– Не слушай никого и делай то, что я тебе говорю. – Слатковский впился взглядом в лицо Полунина. – И «следак» будет делать то, что ему скажут, это я тебе гарантирую. Ты думаешь, он просто так поссать в сортир пошел? Ему начальство велело дать нам с тобой поговорить. Поэтому, чтобы выбраться отсюда, тебе надо меня слушаться…

Слатковский сделал паузу и, слегка смягчившись, добавил:

– Ты же знаешь, я тебе плохого не пожелаю. Ты же мне как сын. Я тебя с самого детства знаю. Я знаю также о ваших отношениях с моей дочерью Ритой.

– Как она? – спросил, оживившись, Владимир.

– А как по-твоему? – вопросом на вопрос ответил Слатковский. – Переживает, конечно, за тебя, за меня. Поэтому ты должен делать все, что я тебе скажу. Я проконсультировался со знающими людьми. Есть только один способ с минимальными потерями вылезти из этого дела.

– Какой? – спросил Полунин, внимательно глядя на Слатковского. – Что я должен делать?

Слатковский сжал плечо Владимира и произнес:

– Вот что, Вова… Тебе надо взять все на себя.

– Как это на себя? – удивленно захлопал глазами Полунин. – Я ведь даже не знаю, как это было организовано.

– Это не важно, – ответил Слатковский. – Ты расскажешь все, что надо. С сегодняшнего дня у тебя новый адвокат. Я его специально нанял. Толковый мужик, он тебе все объяснит. Главное, ты пойми одно: если в этом деле назовут меня и Маркелова, то мы все загремим под фанфары, потому что скажут, что действовала целая группа. К тому же ты знаешь, я партийный, с меня особый спрос будет в связи с кампанией за очистку партийных рядов. Если же в деле будешь только ты и печатник Михалыч, то дело уже сразу становится мелкого масштаба. Пацан и старик решили подзаработать, напечатать пару сотен книжек для верующих. Дадут вам по году условно и отпустят с богом, погрозив пальчиком, чтобы больше никогда не шалили.

– А если не отпустят? – с тоской выдавил Полунин.

– Отпустят, отпустят, – сильнее затряс плечо Владимира Слатковский. – Я все устрою, прокурор в курсе, судья тоже будет в курсе. Всем, кому надо – заплачено. Верь мне, Вова, верь. Зачем мне тебя обманывать?

Полунин молчал. Обхватив голову руками, он медленно ворошил волосы на голове. Парень находился в сильном смятении. Владимиру предстояло сделать выбор, который серьезным образом мог изменить всю его жизнь. И хотя он верил Слатковскому, риск оказаться за решеткой на длительный срок был слишком велик.

– Да, и вот еще что, – произнес Слатковский, – Ритка велела записку тебе передать.

Александр Григорьевич вынул из кармана бумажку и протянул ее Владимиру. Полунин взял листок и, раскрыв его, пробежал глазами.

В записке было всего несколько слов. Маргарита писала, что очень беспокоится за него, с нетерпением ждет, когда его выпустят. Была там и такая фраза: «Папа не оставит тебя в беде».

Владимир медленно сложил записку и посмотрел на Александра Григорьевича.

– Я оставлю ее себе.

– Да, разумеется, это же тебе письмо, – произнес Слатковский.

Полунин спрятал записку в кармане джинсов и произнес:

– Хорошо, я согласен. Что я должен говорить?

– Тебе все скажет адвокат, без него ты больше со следователем беседовать не будешь, – категорично заявил Слатковский.

Сразу после этих его слов в кабинет вошел Гришаев. Едва усевшись за стол, он выжидательно посмотрел сначала на Слатковского, потом на Полунина. Последний, взяв из пачки сигарету, прикурил и произнес: