Предатель стреляет в спину - Олег Блоцкий

– Дед Мороз, дед Мороз, он подарки нам принес. – И вытягивал ногу.

Дух валялся на земле задыхаясь. Он извивался в пыли, взбивая ее ногами, широко раскрывал рот, и штаны его темнели. Резко и неприятно запахло мочой. Офицеры морщились и крутили носами.

Потом капитан с трудом ослаблял рукой петлю. Караванщик – высохший морщинистый сорокалетний мужик, которому на вид можно было дать все семьдесят, – хрипел, хватался за горло, кашлял и медленно приходил в себя. Багровая полоса, словно узкий ошейник, охватывала его горло.

Затем он плакал, уткнувшись в колени ротному, стараясь обхватить их руками, и все повторял: «Я ничего не знаю! Я ничего не знаю! Я ничего не знаю!»

Перед его исказившимся от страха и боли лицом плавала армейская топографическая карта, и вопросы следовали один за другим: «Где новые караванные тропы? Куда пойдет караван дальше? Места дневок? Какое оружие получила банда Хайрулло? Где оно?»

– Я ничего не знаю! Я ничего не знаю! – сипел афганец и тянулся поцеловать пыльные, в застарелых рисунках грязи офицерские кроссовки.

– Биляд такой! – возмущался Файзи, стараясь попасть караванщику носком прямо в подбородок. – Свой черный рот убери, биляд душарски!

– Дед Мороз, дед Мороз! – почти меланхолично напевал разведчик.

Караванщик корчился в пыли.

– А может, он действительно не знает? – предположил вдруг лейтенант.

Виталик с Файзи переглянулись и засмеялись.

– Знает, биляд, знает, – уверенно сказал Файзи и, вскочив с лавки, вдруг резко саданул афганцу прямо в пах.

Тот завыл, сворачиваясь в клубок, и завертелся по земле, словно волчок.

Чуть позже выяснилось, что караванщик в самом деле знал. Он рассказал офицерам всё, и даже сверх их ожиданий. Афганец продал всех. Новые черные полосы – караванные тропы – шрамами вспарывали коричневый рельеф гор, окружавших зеленую долину со всех сторон.

А за решетками камер гауптвахты, в которую был превращен обычный крестьянский дувал, виднелись исхудавшие солдатские лица. Это были подследственные, которых отправляли на Родину, чтобы надолго упечь в тюрьму: за мародерство, грабежи, убийство мирных жителей… И за то, что некоторые из солдат не только не желали стрелять первыми, но и вообще не хотели стрелять.

Однако для всех отказников зона в Союзе была настоящим спасением. Если бы они остались в подразделениях, их неминуемо убили бы бывшие товарищи, которые на своей шкуре прочувствовали еще один закон войны: если в бою ты не стреляешь, значит, делаешь духов сильнее и подставляешь нас, гад.

В тот же вечер Виктор с Файзи накурились анаши. Они лежали на кроватях и после долгих затяжек медленно прихлебывали зеленый несладкий чай из пиалушек.

– У тебя есть девушка? – внезапно спросил таджик.

– Нет, – расслабленно ответил Виктор.

– У меня есть, – вздохнул Файзулло.

– На свадьбу пригласишь?

– Какая свадьба? – расстроился старлей. – Какая свадьба? Ее родители – баи. Отец, биляд, шишка большой в Душанбе. Они ей другого нашли, биляд.

– А она тебя любит?

– Очень сильно! Очень! – встрепенулся таджик. – Она красивая. – И, немного погодя, протянул фотографию.

На лейтенанта печально смотрела большеносая девушка с густыми черными волосами.

– Да, красивая, очень. Повезло, – сказал Егоров, привыкший уважать выбор своих друзей и уже давно не ломавший голову над тем, почему рядом с невзрачной девицей, как правило, оказывается симпатичный парень, или же наоборот. Чужая душа – потемки, и заглянуть туда не дано никому, кроме влюбленных.

Переводчик бережно спрятал фотографию, довольно осклабившись. На мгновение морщины на его лбу расправились, но затем брови вновь сошлись к переносице.

– Его родители тоже баи, биляд, очень богатые. Пайсы-майсы море имеют. Отец чуть ли не главный коммунист в городе, биляд. А он в университете учится, шакал.

– Вот, сука, – сказал Виктор. – Сверни ему шею. Поезжай в командировку с грузом «двести». Потом в Душанбе. Нигде не светись. Убей, и сразу сюда. Никто не догадается.

– Я сам так думаю, биляд, – оскалился Файзи. – Знаешь, Витя, когда я духов пытаю, то всегда его вижу, биляд. Мы здесь, как шакалы последние, а он на машинах по ресторанам проституток возит, биляд паршивый. Обязательно убью. Он смеялся надо мной тогда.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Ай, правильно сказал! – обрадовался таджик, с трудом доставая из нагрудного кармана спецназовской куртки песочного цвета тоненькую записную книжечку. – Дай, запишу, биляд. Я, когда его поймаю, так и скажу, биляд.

Потом офицеры выкурили по косячку и, чувствуя, как окончательно наливаются тяжестью тела, медленно заструились наркотическими грезами во Вселенную.