Точка кипения крови - Александр Тамоников

Российская Федерация; Новорубинск

Некоторое время назад

К четырем часам утра на столе опустела вторая бутылка водки.

– Пивком заполировать не хочешь? – спросил Броневич.

– Мы уже уходим? – глянул на часы Кармазин.

– Нет. Но с крепким алкоголем пора завязывать. Мне к девяти на работу. Кстати, это не те часы, что подарил Трунилов? – кивнул подполковник на запястье капитана.

– Те самые.

– Хранишь, значит?

– Храню, – кивнул Стас. – Это единственная память о нем.

– Молодец. Ну, так что с пивом?

– Пиво с водкой в вольных пропорциях – это здорово. А наши головы от понижения градуса не растрескаются?

– Не думаю – мы же хорошо закусывали. Да и водка давно закончилась.

– Тогда не откажусь.

– Какое предпочитаешь?

– Украинское.

– А!.. – махнул рукой подполковник. – Все украинское пиво варят в подмосковных Мытищах на Волковском шоссе. Давай-ка лучше местного, нефильтрованного… Я в летнюю жару предпочитаю именно его.

Подозвав официанта, он попросил принести четыре кружки самого свежего пива. Заказ был исполнен молниеносно.

– Ты, кстати, не женился? – с удовольствием отхлебнул из кружки Броневич.

– Нет.

– Чего так? Тебе уж за тридцать. Не боишься навсегда остаться холостяком?

– А!.. – отмахнулся капитан. – Поначалу не было времени искать достойную пару. Отпуска короткие – пока отоспишься, пока проведаешь родственников и друзей… Ну а там, где мы с тобой воевали, романы крутить было не принято.

– Это верно. Но все же ты жалеешь, что уволился из армии.

– Как уже говорил, вспоминаю те времена каждый день, хотя умом понимаю, что делать мне сейчас там нечего.

– Почему?

Станислав пожал плечами:

– Во-первых, что может быть скучнее, чем командовать учебным подразделением? Ты прошел войну и согласишься со мной. После настоящей работы служба в тихом гарнизоне напоминает кладбище.

– Пожалуй, да. Не скажу, что мне нравилась война, но там я чувствовал себя в своей тарелке.

– Как говаривал старик Хемингуэй: «Любить войну могут только спекулянты, генералы, штабные и проститутки. Им в военное время жилось как никогда, и нажиться они тоже сумели как никогда».

– Это верно. Точнее не скажешь. А что же, во-вторых?

– А во-вторых, Володя, я в какой-то момент понял, что мы – военные – нашему государству попросту не нужны. Помнишь, меня после осколочного ранения отправили в отпуск аж на два месяца?

– Еще бы не помнить! Конец февраля двухтысячного года. Затяжная операция в Аргунском ущелье. Шатой мы тогда взяли, но Масхадов, Хаттаб и Басаев ускользнули. А тебя – израненного – мы на самодельных носилках километра три перли до площадки, где должна была приземлиться «вертушка».

– Верно, так и было. После госпиталя я вернулся в Новорубинск к матери и разом окунулся в мирную жизнь. Скажи, сколько мы тогда потеряли ребят при штурме Шатоя?

Броневич тяжело вздохнул:

– При взятии села погибло около полутора сотен человек. Затем, при отступлении боевиков, полегла почти вся шестая рота парашютно-десантного полка.

– Вот именно. Двести пятьдесят гробов отправилось к безутешным родителями, еще столько же искалеченных и израненных. А я приехал в Новорубинск и охренел. Хожу по улицам, смотрю телевизор и думаю: а где же траур по всей стране? Почему на всех каналах, как обычно, шутят федеральные клоуны, одуревшие ведущие ток-шоу расспрашивают кокаиновых наркоманов об их житье-бытье? Почему престарелые шалавы предлагают пожениться другим престарелым шалавам? Какого черта повсеместно играет веселая музыка и танцуют разукрашенные карлики? Одним словом, тогда у меня что-то щелкнуло в голове, и я потерял веру в наше государство. Навсегда потерял.