Урочище Пустыня - Юрий Сысков

Ему отвели крохотную горницу, где едва помещалась железная односпальная кровать и тумбочка.

— Не обессудь, сынок, живем как можем. А ты располагайся, будь как дома.

— Ну, если что надо — обращайтесь, — сказала Ольга Васильевна, уходя. — Вам любой подскажет, где меня найти.

Баба Люба показала ему избу, провела во двор, объяснила где у нее что находится и посетовала на протекающую в сенях крышу.

— Ну, это мы исправим, — успокоил ее Садовский.

— А сможешь? — не поверила она. — Ты вон уже не слишком молодой, сверзнешься с крыши-то.

— Не сверзнусь, бабуля, у меня парашют есть. Я бывший десантник…

— Десантник это хорошо. В войну много их здесь полегло. Бригада целая иль две. Молодцы, все один к одному, не чета нынешним оглоедам…

Баба Люба немного всплакнула, но быстро справилась со своими чувствами.

— От, идут уже…

Она кивнула на навьюченных работяг с рюкзаками и лопатами, топавших мимо.

— Хай Гитлер, бабка! — поприветствовал ее один из них, тщедушный чернявый парнишка в немецкой пилотке с орлом и свастикой серо-мышиного цвета.

— Тьфу, сатанинское отродье, — плюнула в их сторону старушка.

— Кто это? — спросил Садовский.

— Черные копатели, — зло прошамкала она. — Их бы сюда в войну, вот бы повеселились, ироды.

— А вы помните, что здесь было?

— Конечно, как сейчас. Мне уже двенадцать годков было, партизанила я. Медаль имею, — гордо заявила она.

— Какую медаль?

— Да так, круглую, как у всех, за Победу, — отчего-то стушевалась она. — Я-то что, вот подружка моя, Катька Семенова, так та бедовая девка была. Пулеметчика раненого сменила! И стреляла, пока все патроны не исстреляла! Да, было дело… Мы все тут помаленьку партизанили, охо-хо… Шибче всех мой родной дядька. Сам начальник Главфанерпрома товарищ Вараксин с ним ручкался! В ту пору бригадир цеха он был, дядька мой. Это, значит, в Старой Руссе на фанерном комбинате. А потом стал командиром партизанского отряда. Погиб… А где погиб — не знаю… Не стало его. Все война, подлая. Все она.

— А пулеметчица ваша, жива она?

— Да куда там. Годков двадцать как померла. Она-то постарше меня была. Да и мне, видать, пора. Скоро уже…

— Жить, бабушка, надо долго, желательно, лет до ста, чтобы вернуть от государства все, что оно вам задолжало. Хотя бы в виде пенсии…

— Да какая там пензия — слезы одне. Огород моя пензия… А у тебя она сколь?

Он назвал.

— Видать, заслуженный ты человек, — уважительно покачала головой она. — У меня и четвертушки от твоей не будет.

«Да, — подумал Садовский, — после выдачи такой пенсии человек, трудившийся всю жизнь не покладая рук, впадает, как выразился один философ, в оцепенелое глазение на голую наличность».

— И что теперь делать будешь?

— Сейчас починю крышу. Вечерком сварю чучвару, поужинаю с вами и залягу на эту роскошную кровать. Просплю всю ночь, как ленивая чурчхела. А завтра на рекогносцировку.

— Да ты не торопись так с крышей-то. Подождет она, не обвалится. Отдыхай, соколик. Видно, забот у тебя хватат… Одна, чучрела или как ее там чего стоит…

Садовский подогнал джип, достал из него свой зиповский ящик, в котором было все — от самореза до бензопилы, вырезал кусок рубероида и залатал крышу. На все про все у него ушло не больше часа. Все это время баба Люба рассказывала ему «про старое житье — как все было и как уже не будет», сидя на завалинке у крыльца.

Напрасно он вслушивался в местную речь. Никаких особенностей, неожиданно редких, золотых словечек и звонких колокольцев, россыпей народной мудрости он в ней не обнаружил. Телевизор обнулил все диалекты. Теперь все разговаривали на каком-то усредненном новомосковском или среднепитерском наречии. И только старики еще могли что-то вспомнить… Что-то изначальное, чудом сохранившееся в говоре. Но и это уходило, чтобы уйти безвозвратно.

Со слов бабы Любы выходило, что бои в районе Кузьминок и железнодорожной станции Беглово развернулись ожесточенные. Бешеный натиск врага помогало отражать бойцам штыковской дивизии практически все местное население. Мужская половина была незаменима там, где требовались ездовые, проводники, разведчики. Женская — в тылу, в прачечном отряде, санротах и на кухне. А ученики старших классов Кузьминкинской и Бегловской школ непосредственно участвовали в боях, поднося патроны и зачастую заменяя собой убитых и раненых красноармейцев. Гитлеровцы наседали с трех направлений — со стороны Пустыни, Махлюево и Ольхи, но так ничего и не добились.

— Намолотили их тогда страсть сколько, фрицев этих, — охала баба Люба. — Хоронить не хоронили — земля-то твердая, зима стояла лютая, такой больше и не было никогда. Клали этих цуциков на лед, как мерзлые полешки, чтобы вешний паводок унес их в Ильмень-озеро. Так и получилось — уплыли все…

Садовский слушал и поражался, насколько свежи и отчетливы были ее воспоминания. Наверное, самое трудное и невыносимое в процессе старения — помнить себя молодым. Если бы природа под закат жизни начисто стирала нам память это было бы гораздо милосерднее. Что, собственно, она и делает, посылая избавление в виде склероза или других болезней, когда человек уже не помнит себя и не понимает, что происходит вокруг. Пришли Альцгеймер с Паркинсоном и долго руку мне трясли…

Баба Люба действительно все помнила. По-видимому, она была последней, кто помнил все это.

— Что ж получается — немцы не наступали на Кузьминки только со стороны Курляндского? — спросил Садовский.

— Так вроде и получается… — горестно вздохнула Баба Люба.

— А цела еще эта деревня? Больно странное у нее название… Латышское…

— Так латыши ее и основали, в царские еще времена. Теперь дети уехали, старики поумирали. Еще одну деревеньку прибрала война.

— Так война уже давно закончилась…

— Кто сказал?

Шел второй год войны. 21 ноября 1942 года, по сообщениям Советского Информбюро, наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, Нальчика и Туапсе.

К этому времени на фронтах установилось шаткое равновесие — наступательный порыв вермахта иссяк, что было чревато потерей стратегической инициативы. Восточный фронт, как докладывали фюреру, был подобен швейцарскому сыру, в котором дыр больше, чем собственно сыра. Ударный клин группы армий «Б» увяз у берегов Волги, план «Эдельвейс», предполагавший захват грозненской и бакинской нефти, фактически провалился: дойдя до предгорьев Главного Кавказского хребта и водрузив флаг на высочайшей вершине Европы — Эльбрусе, группа армий «А» забуксовала. Казбек оказался ей уже не по зубам.

Уже был забыт план молниеносной войны и забит первый гвоздь в гроб 6-й армии Паулюса — двумя днями раньше началась операция «Уран», целью которой было окружение сталинградской группировки. В ходе наступления наших войск, как сообщалось в сводке, удалось