Жиган - Сергей Зверев

В комнате, на противоположной стороне барака, разговаривали погромче. Сегодня в ночную дежурил прапорщик Моргунчик, которого бывалые зеки четвертого отряда между собой называли «жопой».

Прапорщик Моргунчик – личность по-своему любопытная. Толстый, раскормленный, с длинными обвислыми усами и вечным запахом перегара. Недавно он обнаружил в себе писательский дар.

Все материалы в отрядной «дацзыбао» (стенгазете) принадлежали его перу. Об этом он сам гордо рассказал на вечернем собрании, которое Жиган благополучно проспал.

Сейчас к Моргунчику в комнату зашел погреться с мороза кто-то из караульных офицеров. Хотя дверь его комнаты была заперта, до слуха Жигана донесся явственный звон стаканов. Пьют, сволочи.

Потом офицер ушел, а Моргунчик наверняка завалился спать.

Жиган тоже заснул. Но толком отдохнуть в эту первую ночь пребывания в зоне ему так и не дали.

Часа через полтора он услышал какой-то истошный вопль, после чего барак наполнился шумом и гамом. Зеки вскакивали со шконок, натягивали на ноги прохоря и бежали ко входу.

Кто-то схватил Жигана за руку и начал трясти.

– Эй, брусок, подъем!

– Что? – Жиган приподнялся на кровати.

Рядом с ним стоял зек с нижней шконки. Они познакомились только вечером, перед отбоем. Зек этот по имени Василий был из числа мужиков. Сидел за автоаварию. По этой причине блатные звали его Рикша.

– Вставай, – торопил он, – надо бежать к двери.

– Зачем?

– Замес начался.

Мужики, шныри и чушки бежали к двери, где стояли несколько бойцов из числа блатных и молотили всех подряд кулаками и ножками от табуреток. Бойцы делали свое дело споро и умело.

Несколько ударов, пендаль в задницу – и свободен. Задерживаться им было некогда – у двери образовалась целая очередь желающих получить свою порцию.

– Это что, для всех? – хмуро спросил Жиган.

– А ты что, блатной? – вопросом на вопрос ответил Василий.

– Тебе надо, ты и иди.

– Так это ж для порядка. Они каждый месяц это делают.

Увидев, что его слова не возымели никакого действия, Василий обреченно махнул рукой.

– Эх, парень, теперь богу молись.

Из комнаты прапорщика Моргунчика, который должен был следить за порядком, не доносилось ни единого звука. Да и на кой черт ему встревать, еще не ровен час самого замесят.

– Куда прешь, чушок? А ну, осади!

– Так ведь я…

– Захлопни пасть!

Среди тех, кто покорно дожидался своей очереди у двери, Жиган увидел всех отрядных активистов-повязочников, в том числе и председателя совета отряда. Вся их власть исчезла, растворилась в холодной морозной ночи.

Сейчас, без вертухаев и пастухов, они были такими же мужиками, как и все остальные. Настоящая власть была у других.

Вон они, размахивают кулаками, гоняют зеков, как цыплят. Присматривает за бойцами невысокий, в подогнанной по фигуре униформе кавказец. Глаза тускло поблескивают – наверняка только что косячок забил. И здесь лаврушники бал правят.

Жиган почувствовал, как где-то глубоко в сердце начинает шевелиться ненависть. Вон ведь как оседлали русского человека. И деваться от них некуда даже здесь, в этой богом забытой дыре…

Один из бойцов заметил новичка, лежавшего на верхней шконке, и тут же подбежал к лаврушнику. Кавказец лениво повернул голову и бросил что-то сквозь зубы. Боец, расталкивая мужиков, тут же кинулся к Жигану.

Подлетев к шконке, он завопил:

– Э, ты чего? Ты чего, не вкуpил?

Жиган демонстративно поправил под головой подушку и заложил ногу на ногу. Боец, совсем молодой еще парень с прыщавой физиономией и пустыми глазами, опешил.

– Ты чего, мужик, а ну вон, на хрен, со шконки! – взвизгнул он, привлекая внимание всего барака.

Мужики, чушки, парашники – и те, кто уже получил свое, и те, кто еще не успел, стали ошеломленно озираться. Те, кто поопытней, сразу же сообразили: дело пахнет керосином. Даже старожилы зоны не могли припомнить случая, чтобы зек, а уж тем более новоприбывший, вот так открыто бросил вызов блатным.

К тому же, по лагерным понятиям, в замесе нет ничего плохого. Это обыкновенная процедура, которая повторяется каждый месяц не для того, чтобы кого-то наказать, а для порядка. Неворовская публика должна знать, кто она есть на самом деле. Все через это проходят, и никуда от замеса не деться. Замес и общаг – понятия такие же неразделимые, как хата и хозяин.

Конечно, на строгаче или на особняке положение другое. Там тянут срок по большей части за дела серьезные, а значит, и люди там другие.

Здесь же половина сидит за бытовуху, да и остальные – такая же шелупонь. Тех, кто знает воровской закон, можно по пальцам одной руки пересчитать. Кому, как не им, держать зону в своих руках.

Тогда каждый будет находиться на положенном ему месте, каждый станет делать то, что должен делать: мужики пахать на промке, козлы – стучать куму и хозяину, повязочники – драть глотку на митингах, шныри, чушки и парашники – убирать за всеми, пидоры – подставлять зады.

Если кто-то выбивается из этого ряда, то наказание последует неминуемо. Жиган порядку подчиниться не захотел. И боец, явно из бакланов, попавший в зону за хулиганство, тут же бросился на борзого зека.

– Слазь, падла!

Жиган, ожидавший нападения, встретил бойца ударом пяткой в лоб. Собственно, и удара никакого не было. Жиган просто вовремя успел выставить ногу.

Потерявший равновесие баклан рухнул на нижнюю шконку, зацепился затылком за изогнутую стальную спинку кровати. Выпучив глаза и машинально цепляясь руками за матрац, он сполз на пол.

Кавказец, на глазах которого произошла эта короткая стычка, явно растерялся. Видно, не приходилось прежде встречаться с такой борзостью. Вся его надменность исчезла в одно мгновение.

Сначала он принялся суетливо вертеть головой, словно не понял, что произошло, потом замахал руками и заорал:

– Там какая-то сука Дурика замочила! Разберитесь!

Бойцы, позабыв о замесе, кинулись к Жигану. Мужики, оказавшиеся у них на пути, шарахнулись в стороны. На лицах бывалых зеков из числа мужиков появился неподдельный ужас.

Здесь, на зоне, расправа с непокорными бывает предельно короткой и жестокой. Если провинившийся зек совершил какой-нибудь незначительный проступок, могут измолотить так, что две недели в больничке гарантированы.

Такое наказание серьезным не считается. Хуже, когда решают опустить почки. Тогда могут сбросить со шконки на пол или раскачать и с размаху опустить на пол копчиком. Это будет продолжаться до тех пор, пока наказанный не станет мочиться кровью.

Могут бить табуреткой по голове до тех пор, пока не сломается что-нибудь одно: табуретка или череп. Когда решают заглушить, будут бить ногами, топтать, но не до смерти. Все эти наказания оставляют провинившемуся шанс выжить. А вот когда решают замочить, да еще сделать это медленно – тогда дело плохо.