Антикиллер-2 - Данил Корецкий

– Здрасьте, – напряженно произнес Миша.

– Здорово, «наседка» – буднично ответил мужик. И добавил: – Будешь свои вопросики задавать – язык отрежу.

Последняя фраза прозвучала тоже буднично, а оттого особенно страшно. На воле Печенков был крутым парнем, принадлежал к категории «братвы» и не давал спуску обидчикам. Но сейчас он попал в совершенно неизвестный и, по слухам, чрезвычайно опасный мир, в котором к его собратьям относились, мягко говоря, не очень приветливо. Поэтому показывать свою крутость он не рискнул.

– Почему «наседка»? Что за дела, брат?

Мужик скривился и пожевал губами, блеснула тусклая фикса. Густая черная щетина контрастировала с нездоровой, жестяного цвета кожей.

– Да потому! Меня уже двое суток «колят», ничего не выходит, значит, думаю, стукача подкинут. А ты вон он, тут как тут! Так что никакой ты мне не брат. А когда на тюрьму нас отвезут, там мы с тобой живо разберемся.

Татуированный зек докурил папироску, аккуратно загасил ее и протянул новичку.

– На, лучше выбрось в парашу.

Ошарашенный таким оборотом дела, Миша выполнил просьбу соседа. Когда он спустил воду, тот зловеще захохотал.

– Вот теперь ясно, кто ты по жизни такой: чушкарь, «шестерка», король параши!

Мужик в восторге хлопал себя длинными руками по коленкам.

– Ты ж сам меня попросил! – Печенков чувствовал, что его затягивает трясина неизвестной и пугающей жизни. Он слышал, как живется в зонах чушкарям да «шестеркам».

– Ну и что? Я тебя и очко попрошу подставить. Давай, становись!

– Ты что!!! – Миша бросился на обидчика, но тот ткнул его пальцем в глаз, и Печенков, отчаянно взвыв, отлетел в угол, зажимая лицо крепко сжатыми ладонями. Леший подскочил, схватил за волосы и ударил головой об стену. Шершавая штукатурка содрала кожу со лба, кровь залила глаза.

– Сейчас я тебе глотку перережу! – бритвенное лезвие хищно натянуло кожу на шее, одно движение – и угроза будет исполнена.

– Все, кончили, все, – устало прохрипел Печенков.

– Знай свое место, чушкарь!

Леший вернулся на нары. Миша промыл ссадины, прижал ко лбу платок и тоже подошел к нарам, но тут же раздался окрик:

– Чушкарь на полу должен спать, у параши! Пошел туда!

В это время в коридоре зазвенели ключи, лязгнул замок, и в камеру втолкнули еще одного человека. Замухрышистый парень лет двадцати семи с бегающими глазками осмотрелся по сторонам, ухмыльнулся и поздоровался, как с хорошими знакомыми:

– Привет, братва! Чего не поделили?

Печенков понял, что этот гад и есть «наседка», а он, попав в камеру в неудачный момент, принял его позорный титул на себя. Но как объяснить это матерому уголовнику?

Впрочем, того, похоже, ничего больше не интересовало. Он лег на голые отполированные доски, умело завернувшись в видавшую виды куртку так, что она выполняла роль и матраца и одеяла, а подложенные под голову рукава служили подушкой. Чувствовалось, что сосед имеет большой опыт ночлега на нарах. Да и о тюремной жизни он мог бы рассказать много полезных вещей. Надо только убедить его, что Миша Печенков никакой не чушкарь и не «наседка»!

– За что тебя замели, земеля? – развязно спросил третий обитатель камеры и протянул сигарету. Печенкову очень хотелось курить, но он отрицательно покачал головой и отвернулся.

– Меня за карман повязали, – словоохотливо пояснил новичок. – Но хер докажут. Я кошелек сбросил – и все! Терпила ничего не видел. Мало ли что мусора говорят! Им план нужен, они сами спиздят и честному человеку засунут! Буду буром переть: ничего не брал, в карман не лез... Адвоката возьму... Выпустят, суки, никуда не денутся!

Он глубоко затягивался и с силой выпускал дым, чувствовалось, что нервы напряжены и совесть нечиста.

– Колеров, на допрос! – выкрикнул выводной, распахивая дверь, и уголовник, неторопливо поднявшись и привычно сложив руки за спиной, вышел из камеры.

– А ты за что паришься, земеля? – продолжил расспросы новичок. – Небось рэкетировал кого? Или хату бомбанул? Доказы есть? Я тебе одно скажу – в признанку не иди! У меня дядька десять раз сидел, лет двадцать пять намотал... Так вот он говорит: я на глазах у всех кошелек вырежу, а скажу, что ничего не делал. Пусть хоть сто свидетелей будет! Так всегда и шел в отказ!

– Толку-то что, если его все равно десять раз сажали, – непроизвольно сказал Печенков. Желание общаться с кем-то было так велико, что он опустился до разговора с презренной «наседкой», за что тут же укорил сам себя.

– Так за что тебя? – в очередной раз спросил сосед.

– За драку. Дал одному в морду, а у него папаша мент.

– И сильно дал?

– Вот так!

Печенков с размаху саданул в рожу любопытного сокамерника, вымещая всю накопившуюся злобу и долго подавляемое бессилие. Тот упал на пол, из носа брызнула кровь. Сразу же заскрежетала крышка глазка, потом распахнулась «кормушка».

– Что там у вас? – раздраженно спросил вертухай.

– Заберите свою «наседку», а то я ее на куски порву! – разряжаясь, заорал Печенков и сразу почувствовал себя прежним крутым «братком».

– Раскомандовался! – лениво ответил вертухай. – Заткнись лучше, а то я тебе жопу порву!

«Кормушка» захлопнулась. Но через несколько минут дверь открылась и уже другой вертухай скомандовал:

– Добриков, на выход!

Зажимая переносицу, любопытный сосед покинул камеру. Вскоре вернулся Колеров. Он был в хорошем настроении и добродушно спросил у гордого собой Печенкова:

– Что там с этим хером получилось? Рожа в крови, вокруг все менты вертятся...

– Он и есть «наседка». Расспрашивал у меня, что да как. За что сижу да что сделал. Вот и дал ему в рог... Леший тяжело вздохнул.

– Извини, браток, зря я на тебя подумал. Это точно он, гад! Тебя же не стали из хаты вынать, когда кровянка потекла! И плясать вокруг менты не стали. А теперь посмотришь, его точно к нам не вернут! Раз раскусили, делать тут нечего...

Так и получилось. Добриков в камеру не вернулся. Печенков лежал на жестких нарах рядом с ровно дышащим соседом и не мог заснуть. С формой он, конечно, дал маху. Но, с другой стороны, в форме его никто не видел, раньше он ходил «на дело» в гражданке. Так что формой его к делу не пришьешь. А вот если на автомате остались пальцы... Он лихорадочно вспоминал, хорошо ли протер автомат. И вспомнил, что приклад не протирал.

– Слышь, друг, на дереве отпечатки пальцев остаются?

– На каком дереве? На березе? Или осине?

Сосед ответил сразу, будто обладал способностью слышать во сне.

– На автоматном прикладе.

– Чего ж им не оставаться, он-то гладкий.