Зачистка - Николай Иванов

1.

Как она танцевала!

Полевая форма делала ее мешковатой — но только до момента, пока не вошла в круг. Под буро-зелеными разводами «пятнашки», которые призваны растворять среди рыжих мхов, зеленой листвы и болотной жижи бойцов спецназа, неожиданно проявилось гибкое, легко откликающееся на музыку тело. Так для хорошего поэта не существует проблем с рифмой, для снайпера — точки, в которой должен остановиться его выстрел.

Зал смотрел на нее.

Не особо красивая и приметная за столом, курящая одну за другой сигареты, прапорщик, несомненно, знала свой главный козырь и не торопилась вытаскивать его из колоды. Позволила даже кому-то выиграть ничего не значащую, разминочную партию, пропустив первые танцы и снисходительно наблюдая из-за сигаретной дымки, как кавалеры в камуфляже торопливо расхватывали немногих дам, оказавшихся в этот вечер в кафе.

До нее очередь так и не дошла, никто даже из ее знакомых не захотел обрекать себя на вечер с грузным прапорщиком-связистом, — и она всем отомстила. После смены кассеты вышла из-за столика вроде бы за компанию и вместе с компанией, но стоило ей сделать первые движения, как стало ясно: королева нынче — она. Женщины тут же постарались отойти от нее подальше: находясь рядом, они безнадежно проигрывали ей в легкости, элегантности, красоте движений. Зато мужчины — о, мужчины, созданные быть самым чутким биологическим барометром женской притягательности, мгновенно заполонили, затоптали образовавшийся вакуум, стали расправлять складки под ремнями, приводить в порядок потные прически, выпячивать орденские колодочки. И многие из тех, кто уже определился в провожатые, позавидовали опоздавшим…

У синей реченьки, под красным солнышком,

С тобой мы прятали от всех любовь, —

подпевала себе прапорщик.

— Тигрыч, не рви сердце.

Мое отчество вообще-то Львович, но после одной из рукопашных, когда я впился зубами в горло бородатому арабу, собственные разведчики повысили меня в зверином табеле о рангах.

Я сижу с только что прибывшей в мою группу заменой — сумрачным морским пехотинцем Олегом Урмановым и непоседливым лейтенантом из Рязани Костей Орешко. Почему именно эти парни оказались за одним столиком со мной, еще будем узнавать, но в жизни ничего нет случайного. По большому счету, конец бардаку на Кавказе зависит как раз от того, кого Москва присылает на эту войну. Как они станут воевать. Что у них за душой. Чему научились и на что готовы.

Но друг на войне у меня один — это Бауди, сидящий напротив: даже здесь мы таким образом прикрываем спины друг друга. Зал поначалу косился на нас: появление чеченца среди вышедших из боев офицеров готово было подвигнуть их как минимум на выяснение отношений, и озверевший от войны люд остужали только мои капитанские погоны и медаль «За отвагу» в стакане водки. Геббелевской пропагандой здесь поработала московская пресса, в большинстве своем состоящая из чванливых говорливых сосунков, за хороший гонорар готовых расписать в разделе сатиры и умора похороны собственной матери. Или тех, кто в угоду хозяев старался вылить как можно больше грязи на собственную страну. В чеченской войне они разбиралась, как чукчи в бананах, и потому писали больше о себе, о своем героическом пребывании где-то рядом с войной, но оказались абсолютно не способны приблизиться к первопричине кавказских событий.

Тем более им не были интересны чеченцы, которые желали жить с Россией и в России, помогая войскам вычищать на родной земле дудаевские конюшни. Которых боевики закатывали в асфальт, замуровывали в стены, заковывали в кандалы и опускали на перевоспитание в самые глубокие зинданы, вырезали до третьего колена всех родственников.

Бауди был как раз из «наших», он стал для моих разведзверей глазами, ушами и языком на горных тропах. Поэтому лично мы перестали читать выходящие в Москве продудаевские и западнические газеты и не допускали к себе журналистов на пушечный выстрел, веря только друг в друга и в автомат вкупе с гранатой. А еще предпочтительнее — с двумя. Потому Бауди — рядом и может задавать любые вопросы.

— Но хороша ведь, — скрывать от друга свое восхищение не имело смысла. Да и самая легкая на язык тема среди мужиков на войне — это все же они, наша притягательная противоположность. В жару пьем холодный квас, в мороз согреваемся чаем: не о мужиках же говорить, в конце концов.

— Тогда надо брать.

Бауди более чем конкретен. А для разведки брать «языка», лагерь боевиков или женщину — это лишь детали. Успел под занавес песни втиснуться к танцующим, спокойно пережил тычки в спину, но с последними аккордами что-то спросил у прапорщика. Тут же добавил еще пару фраз, попросил что-то объяснить, не пуская к столику, — он классически держал объект, отсекал от него посторонних, тянул время до следующего танца. Я уже догадался — для меня.

— А меня сюда, в Чечню, сослали как раз за танец, — Костя Орешко с увлечением рассматривал то мою медаль, то женщин в зале. Наверняка еще и примеривал под себя и первое, и второе. — И что еще интереснее — за белый танец.

Лейтенант почти пьян. Но скорее не от водки — выпили-то всего по две рюмки. Он захмелел от свободы, дарованной офицерскими погонами. Возможностью быть равным среди повоевавших мужиков. Проходили нечто подобное и мы…

— Мы в Моздоке, а это не Чечня, — вяло вправляю мозги лейтенанту. Для меня важнее наблюдать за прапорщиком и Бауди. Как я ему завидовал! — И здесь офицера на белый танец может пригласить только одна дама — война. И самое интересное — тоже не имеешь права отказаться от приглашения. А вот как станцуешь с ней — так и сложится судьба.

Морской пехотинец более выдержан, но и он с завистью поглядывает на серебряный кругляшок медали с танком посредине. Не будут олухами — уедут отсюда с такими же. А можно и без таких — лишь бы уехать. Война — дама для танца капризная…

Едва вновь что-то зашипело из загнанного в угол, заставленного бутылками магнитофона, Бауди мимо дернувшихся к танцовщице мужиков метнул взгляд в мою сторону: забирай, подхватывай.

Я бы не носил четырех звездочек на погонах и крест на груди «За мужество», если бы позволил сраной пехоте, долбаным артиллеристам или очумевшим от грохота обитателям танков опередить себя, разведку ГРУ, в захвате вожделенного трофея.