Убийство городов - Александр Проханов

Их привезли к сумрачному зданию, окруженному бетонным забором. На заборе грубой краской было начертано: «Слава Донбассу!», «Вперед, на Киев!» У железных ворот лежали бетонные блоки, мешки с песком, стоял караул. Грузовик проехал в ворота. Сгружались, стучали подошвами, гремели автоматами. Комбат Козерог построил отряд:

– База батальона «Марс». Здесь спим, едим. Отсюда идем воевать. Разберитесь по койкам. Потом обед. Потом получите форму. Оружие не сдавать. Спим с автоматом. Пока все. Разойдись.

У входа, на каменных ступенях стояла женщина. Немолодая, в косынке, в долгополой юбке, с загорелым увядшим лицом, на котором печально и тихо светились голубые глаза. Она смотрела на проходивших мимо нее новобранцев и, казалось, жалела их и печалилась. Рябинин вспомнил похожее выражение на материнском лице, когда она наклонялась над его детской кроватью, целуя в горячий от жара лоб.

Он последним взошел на ступени. Женщина спросила его:

– Вы откуда, сынки?

Она спросила так, как спрашивают женщины, когда на перроне, в толпе солдат ищут одного-единственного и не могут найти. Это женское, вековечное, горькое тронуло Рябинина, и он произнес:

– У вас такое красивое родное лицо. Спасибо, что нас встречаете, – вошел под тяжелые своды казармы.

Пахло карболкой. Стены были покрашены грязно-зеленой краской. В просторном сумрачном помещении стояли железные койки и тумбочки. Для новобранцев оставались незастеленными шесть кроватей. На голых пружинах стопкой лежало белье, был свернут в рулон тощий матрас.

Стелились. Надевали сырые наволочки на жесткие подушки. Клали поверх одеял автоматы. Рябинин осматривал безотрадное пространство казармы, и только в дальнем углу на тумбочке, утешая взгляд, стояла большая икона Богородицы. Перед ней светилась малиновая лампадка. Доносились далекие глухие удары.

– Обед! – крикнул появившийся толстяк в камуфляже. – Я зам по тылу Густой. Набьете пузо, ко мне, на склад. Получите форму. Заплат не считать, пальцев не хватит. Модельеров нема. Слухай меня. Теперь вы все донецкие. А Донецк хоть и не первый город в мире, но и не второй. Донбасс свое возьмет, где бы оно ни лежало. – Он хмыкнул, давая понять новобранцам, что теперь их благополучие напрямую зависит от его расположения к ним.

Столовая помещалась рядом. Длинные столы, лавки. Окно в стене, сквозь которое подавали порции. Ополченцы алюминиевыми ложками из пластмассовых мисок хлебали борщ. Брали с подноса грубо нарезанный хлеб. Рябинин встал в очередь, видел, как забирают миски осетин Мераб, каталонец Аурелио и бережно, боясь расплескать, несут к столу. В окне появлялось знакомое, загорелое, с голубыми глазами лицо. Полная женская рука с половником черпала из большой кастрюли борщ, наполняла пластмассовые, грязно-серого цвета миски. Когда очередь дошла до Рябинина, женщина посмотрела на него из окна, куда-то скрылась. Вернулась, взмахнула половником и выставила большую фаянсовую миску, полную дымящегося борща. Миска была покрыта ярким узором, птицами, цветами и ягодами. Казалась драгоценной среди бесцветных пластмассовых посудин. Рябинин изумленно взглянул на женщину. Та молча, печально улыбнулась и кивнула ему.

– Ты ей вроде понравился, – усмехнулся калмык Валерий, разглядывая волшебных птиц, сверкавших глазурью. – Из такой есть вкуснее.

– Он писатель, ему положено, – сказал чеченец Адам, блеснув зелеными глазами.

Все посмеивались. Серб Драгош прижал к виску два пальца, отдавая Рябинину честь. Каталонец Аурелио снял перед Рябининым несуществующую шляпу.

– Дураки, – произнес немолодой, с небритым лицом ополченец, у которого кромки век под ресницами были в несмываемой угольной пыли. – У Матвевны три недели назад сына убило. С нами воевал. Она ему из дома тарелку принесла, из нее кормила. Три недели этой тарелки не видел, а теперь появилась. Значит, Матвевне полегче стало.

Рябинин ел солдатский борщ, видя, как смотрят на него из окна выцветшие голубые глаза. И возникло странное чувство, что в нем, наряду с его собственной душой, поселилась еще одна. Немолодая горюющая женщина своими голубыми глазами возложила на Рябинина таинственное бремя. Увидела в нем погибшего сына.

Он кончил обед, состоящий из одного-единственного блюда. Подошел к крану с водой и вымыл миску, глядя, как сверкают глазированные райские птицы и волшебные цветы. Вместе с ним этот узор разглядывали другие глаза, таящиеся в глубине его собственных глаз.

Отнес миску к окну:

– Спасибо, Матвевна. Очень вкусно.

– На здоровье, сынок, – слабо кивнула женщина.

Новобранцы потянулись на склад. Зам по тылу Густой выхватывал из пятнистого вороха стираные и неглаженые рубахи и брюки и совал новобранцам.

– Ремень достань сам. Разгрузку – сам. Чепчиков нема. Касок нема. Обувка по ноге. – Он плюхал на пол стоптанные тяжеловесные бутсы.

Рябинин получил комплект обмундирования. На рубахе, у нагрудного кармана, обнаружил аккуратную штопку. Чья-то старательная рука зашила отверстие, пробитое в камуфляже.

– Чего смотришь? – Густой поймал его взгляд. – Пуля два раза в одно место не бьет. Носи заместо бронежилета, целее будешь.

Рябинин унес обмундирование в казарму. Облекался в мятую, пахнущую прачечной рубаху, чувствуя слабое жжение под левым соском.

Еще одна неведомая душа вселилась в него, и теперь он станет приютом для двух незнакомых душ, которые продлят в нем свое оборванное существование.

Новобранцы сменили свое пестрое, разношерстное платье на одинаковую пятнисто-зеленую форму. Слились с другими бойцами, составлявшими костяк батальона.

К ним подошел комбат Козерог в своей пиратской косынке «бандане», с кобурой пистолета. Протягивал руку к одному, другому. Одергивал рубаху, расправлял складку. Этим заботливым командирским прикосновением приобщал новобранцев к военному братству. Соединял их с собой незримой родственной связью.

– Забудьте, как вас звали до сего дня. Выходим на связь по мобильнику или по рации, и никаких имен, только позывные. Украинцы прослушивают все разговоры. Вычислят, где вы и кто. Ты испанец? – Он обратился к Аурелио. – Будешь «Сеньор». Понятно? Ты – «Сеньор».

– «Сеньор», – кивнул Аурелио, ткнув себя в грудь.

– Ты серб? Так и будешь «Серб». «Серб»! «Серб»! Я – «Козерог»! Как слышишь меня? Прием! – Козерог прижал к губам воображаемую рацию.

– Я «Серб»! Хорошо, хорошо! – Драгош, принимая игру, ответил в несуществующую рацию.

– Ты будешь «Бритый». – Козерог легонько коснулся синей щетины Мераба. – А ты кто? Калмык? Так и будешь «Калмык». Хороший позывной, энергичный. – Тебя как зовут? – спросил он чеченца.