Слепой в зоне - Андрей Воронин

Правда, с этим же предложением в те же дни режиссер из Минска обратился еще к полдюжине крупных и мелких продюсеров. И как ни удивительно, все отвечали одинаково:

– Надо подумать.

– Ну что ж, думайте, – с этими словами Хворостецкий покинул Германию, оставив везде, где мог, свою новенькую визитку.

И брошенное зерно дало свои всходы. Результат даже намного превзошел ожидания. Продюсеры раструбили о затее Хворостецкого. О том, какой удивительный фильм будет сниматься, узнали во Франции, в Финляндии, Швеции и даже в далекой Японии. Заказы посыпались на Хворостецкого, как листья осенью. Оставалось дело за малым, вернее, за самым главным: поехать в зону, предварительно добившись разрешения, и снять фильм, который потом можно будет выгодно продать.

Хворостецкий, отдать ему должное, был предприимчивым и смышленым режиссером. В ответ на запросы и заказы он попросил аванс на производство фильма. И многие на предложение режиссера клюнули, предоставили деньги. Он заключил договоры сразу с тремя телекомпаниями на три фильма, оговорив сроки производства так, чтобы эти ленты не пересеклись ни на одном из фестивалей. Но, естественно, чтобы фильм снять, требовалось, кроме режиссера, еще несколько человек. И Хворостецкий без труда нашел их; о том, что кто-то сможет отказаться, он даже не думал, обещать золотые горы Юрий умел.

Самое главное, ему нужен был человек, который неоднократно бывал в зоне и более-менее там ориентировался. Таким человеком оказался тридцатилетний журналист Виталий Семага, у которого в этой жизни кроме работы ничего не было – ни машины, ни квартиры, ни даже приличного костюма. Впрочем, для поездки в чернобыльскую зону ни к чему фрак и бабочка, достаточно военного камуфляжа.

Вскоре был нанят и оператор – такой же авантюрист, как Семага и Хворостецкий. Двухметровый гигант Валерий Бархотин с длинными светлыми волосами и лицом, напоминающим лицо хронического алкоголика, хотя до этой стадии Бархотин дойти еще не успел. При всем при том, что оператор был большим любителем зелья из бутылок с самыми разнообразными этикетками, специалистом он слыл неплохим и когда работал, забывал обо всем остальном. Мог, если это было нужно, лечь в грязь и вести съемку из лужи, мог работать под проливным дождем и в лютую стужу, а если понадобится, то и пролететь над городом привязанным к шасси вертолета. О шасси самолета ему еще не приходилось задумываться – хотя если бы кто-то предложил Валерию такой трюк, то он наверняка, предварительно приняв стакан водки и немного подумав, согласился бы.

Еще для такой операции требовалась машина, желательно микроавтобус.

Помогла в этом маленькая невзрачная девушка. Точнее, девушкой Ханну Гельмгольц назвать было можно с натяжкой. Она уже давным-давно являлась женщиной, побывавшей замужем, хотя выглядела субтильной и неискушенной. Она числилась представительницей одного из гуманитарных фондов, что-то вроде «Взаимного прощения», и когда Семага с Хворостецким сумели ей втолковать, что от нее требуется, Ханна согласилась. Наверное, и в ее крови присутствовали тела авантюризма. Единственным условием, которое поставила Ханна Гельмгольц, было наличие в титрах фильма ее фамилии, а также названия ее гуманитарного фонда.

Было обещано выполнение всех ее прихотей в обмен на темно-синий микроавтобус фирмы «Мерседес», который находился в распоряжении Гельмгольц или, вернее, «Взаимного прощения». Водитель микроавтобуса Анатолий Кошевников поначалу, когда узнал, что предстоит длительная поездка в чернобыльскую зону, запротестовал. Но дополнительная сотня дойчмарок сделала его сговорчивым и покладистым.

«Хрен с вами, – подумал Анатолий, кладя в карман шуршащую-хрустящую новенькую банкноту, – за сто марок я и друга продам. Да и делать мне ничего не надо, веди себе машину, да и стекла можно закрыть, пыли меньше будет».

И со съемочной техникой вопрос тоже решился молниеносно. Имя Хворостецкого знали повсюду, тем более что наличествовало гарантийное письмо от немецкого посольства, бравшего на себя возможный риск. Короче, процесс пошел.

И никто не удивился, когда уже через неделю была сформирована съемочная группа, открыт счет в одном из неприметных коммерческих банков, изготовлена печать, бланки, а с ответственными за проникновение в зону лицами достигнута договоренность.

Экологический фестиваль в Мюнхене должен был состояться в начале сентября.

Фильм Юрия Хворостецкого, еще не снятый, заявили, оставались сущие пустяки – поехать в зону, снять материал, затем его смонтировать и озвучить.

Конечно же, главную проблему представляла сама экспедиция в зону. Для этой поездки было закуплено два ящика водки минского ликероводочного завода «Кристалл», пиво, два ящика минеральной воды, всевозможные консервы, концентраты супов и все то, без чего не может работать уважающая себя съемочная группа.

– Виталий, – спросил Хворостецкий, постукивая кулаком по колену журналиста, – а правда, что там можно отыскать теленка с двумя головами?

– Ты что, долбанулся, Юра? удивился Виталий. – С каким еще двумя головами?

– Ну говорят же и пишут… Мол, там рождаются страшные мутанты…

– Мутанты? Сам ты мутант! – сказал Виталий.

– Ну ладно… Так что, там нет киногеничных телят?

– Во всяком случае, я не видел.

– А что ты там видел эдакого, что может произвести фурор и от чего волосы на голове западного зрителя дыбом встанут?

– Волосы на голове, может, и встанут, а вот твой член, Юра, возможно, не встанет после съемок. Хворостецкий разволновался не на шутку. Наряду со всеми положительными качествами у него имелось одно отрицательное. Хотя как сказать… Он был ужасным бабником, все об этом знали. Хворостецкий не скрывал своих пристрастий и каждому встречному-поперечному любил рассказывать, как он трахнул ту или иную девицу, и обязательно добавлял, что та визжала от удовольствия.

Семага не сомневался, что половина рассказов Хворостецкого – творческая фантазия режиссера. Поэтому и поддел его, напомнив о влиянии радиации на мужскую доблесть.

– Но сам-то ты как, Виталик? – изменившимся голосом прошептал Хворостецкий.

– А я ничего.

– В смысле – вообще ничего? – в голосе Хворостецкого прозвучало сочувствие.

– Да нет, что ты, Юра, все нормально.

– Ну, будем надеяться, обойдется и со мной. Хотя я слышал, – громко заговорил Хворостецкий, а сидели они в это время в баре телестудии, – что от определенных доз радиации у мужчин происходит гиперсексуальность, – Посмотрим, вдруг у тебя и произойдет, – промямлил Семага, опрокидывая в огромный, как у лягушки, рот рюмку коньяка и облизывая толстые губы.

– А что там все-таки есть экзотического? – не унимался режиссер.

– Экзотического? – пожал плечами Семага. – Ну, живут там в зоне всякие бомжи, уголовники…

– Их и на вокзале можно снять, – сказал Хворостецкий.