Ордер на возмездие - Максим Гарин

– Не в моих правилах, Леонид Васильевич, людей осуждать, – веско произнес Рублев. – Если чувствуете за собой вину, значит, она есть. Ну что ж теперь делать, – махнул рукой Комбат, – последнее дело – между своими разборки устраивать. Да и не виноваты вы по большому счету, Леонид Васильевич.

Порубов во время этого разговора практически молчал. Во-первых, он плохо знал полковника Бахрушина, а во-вторых, не понимал, какая связь между Подберезским и ГРУ, ведь ребята Комбата уже давным-давно оставили армию и если бы ни встреча в Смоленске, то Порубов только по праздникам и вспоминал бы, что он бывший десантник.

Комбат сидел, понурив голову:

– Доктора не врут? – глухо спросил он.

– Насчет Подберезского? – так же глухо спросил Бахрушин, избегая глядеть в строну Рублева.

– Конечно. Доктора они всегда любят преувеличивать, чтобы потом свои заслуги в лучшем свете выставить.

– Нет, – покачал головой Бахрушин, – мне он врать не станет. Дела пока хуже некуда, хотя надежда все-таки есть.

– Надежда – она всегда есть, пока бойца на небо ангелы не позвали, – усмехнулся Комбат. – Мне в госпиталь надо.

– Нельзя, – коротко ответил Бахрушин.

– Надо, – так же коротко произнес Комбат. Леонид Васильевич замолчал, всем своим видом показывая, что ответ окончательный. Но Комбат, когда требовалось, умел настоять на своем.

– Какой же вы полковник ГРУ, если не можете попасть туда, где находиться запрещено? И этот нехитрый трюк сработал.

– Я попытаюсь, – сказал Бахрушин, протягивая руку к телефону.

– Э, нет, так не пойдет! Надо сразу ехать, чтобы там не раздумывали.

Это как в атаку ходить, – подытожил Комбат, – начинается она без объявления, – он поднялся и, не произнеся ни слова, направился в прихожую.

Порубову и Бахрушину ничего не оставалось как следовать за ним.

Шофер Бахрушина уже ничему не удивлялся. в эту ночь. Машина мчалась к госпиталю по пустым ночным улицам.

– Быстрее, быстрее! – торопил Комбат. Ему казалось, что машина буквально тащится, а то и стоит на одном месте.

На территорию госпиталя проехали без проблем. Заспанный охранник у ворот, лишь только увидел удостоверение полковника Бахрушина, тут же принял подобающий таким обстоятельствам вид и, сбегав к себе в будку, нахлобучил шапку, после чего отдал честь. Правда, ни Бахрушин, ни Комбат этого уже не видели, машина мчалась к корпусу, где располагалась реанимация военного госпиталя.

Все трое быстро вошли в вестибюль. Дежурная выбежала из-за стола:

– Вы куда? К кому?

Бахрушин и не успел открыть рта, как Комбат вставил:

– Друг у меня здесь, сынок.

Непонятно, какое слово больше подействовало на девушку, а может, и сам вид Рублева, она лишь молитвенно сложила перед собой руки и запричитала:

– В реанимацию нельзя!

– Знаем, что нельзя, – ответил Комбат, – наденем халаты и пойдем.

Естественно, халата, по комплекции Комбата не нашлось, он лишь набросил его на плечи. Медсестра звонила дежурному врачу, а Бахрушин, Комбат и Порубов уже ступали по лестнице.

Дверь ординаторской была открыта, двое мужчин-врачей играли в шахматы.

Они вскочили, хотели запротестовать, но Комбат так взглянул на них и скрежетнул зубами, что охота возражать тотчас пропала.

– Где Андрей Подберезский? – уточнил Бахрушин.

– Я проведу, – наконец-то сдался один врач. – Но предупреждаю, он не пришел в себя.

– И вполне возможно, что не придет, – уже почти шепотом произнес в спину Комбату другой врач.

Рублев вошел в реанимационную палату. Подберезский лежал на специальной кровати, простыня нигде не прикасалась к телу, она шла поверх дуг, как пленка в дачном парнике. Неимоверное количество трубочек было присоединено к Андрею.

Лицо и грудь почти не пострадали, не считая – обгоревших волос, бровей и ресниц.

Комбат подошел и стал рядом со своим другом:

– Жить будет? – через плечо шепотом бросил Комбат, обращаясь к врачу. – Только без всяких ваших штучек: да или нет?

Врач передернул плечами:

– Все в руках божьих, – нашел он универсальную фразу.

Комбата ответ устроил.

– Выйдите все.

– Не имею права.

– Выйдите, – сказал Бахрушин и взял врача за плечо.

Все, кроме Комбата, покинули палату. Дверь бесшумно затворилась.

– Андрей! Андрей! – наклонившись к лицу Подберезского, прошептал Рублев. – Я знаю, ты меня слышишь, должен слышать. Это я – Комбат, это я – Рублев. Слышишь меня?

Ни единая мышца на лице Подберезского не шевельнулась. Но, бросив взгляд на экран осциллографа, Комбат увидел всплеск. Зеленая линия дрогнула, явно выгнулась.

– Значит, слышишь. Так вот, Андрюха, я тебя прошу, нет, даже не прошу, я тебе приказываю: ты должен выжить! Выжить! – он сказал это так убежденно, что сам поверил в силу своих слов.

Комбат знал, Подберезский не может не выполнить его приказ, так уже было не один раз.

– Андрюха, запомни, ты должен выжить! Я тебе приказал. Если бы ты меня попросил об этом, я бы выполнил, я бы из-под земли выбрался, но остался жить. И ты должен выжить.

Еще трижды на экране осциллографа судорожно изогнулась зеленая линия, словно Подберезский отвечал Комбату.

Рублев вышел из палаты, пошатываясь, но просветлев лицом.

В коридоре он пожал руку врачу:

– Спасибо, доктор!

– За что? – не понял тот.

– За то, что пустили. Он будет жить.

– Хотелось бы верить, – скептически произнес дежурный реаниматолог.

– Все, пошли, Леонид Васильевич, пошли, Мишаня. Нам пока тут делать нечего, – и они втроем двинулись к выходу. У столика, за которым сидела девушка, Комбат остановился, улыбнулся, глядя ей в глаза:

– Спасибо, дочка.

– Как ваш сын?

– Хорошо, – бросил Комбат. – Счастья тебе, ты хорошая девушка.

Бахрушин наблюдал за всем происходившим с удивлением. От Комбата он мог ожидать всего: грубой нецензурной брани, нахальства, замешанного на убежденности, но что бы вот так – спокойное и ласковое обращение…

– Я вас подброшу, – сказал. Леонид Васильевич.

– Сами доберемся. Спасибо, что помогли в госпиталь пробраться.

– Нет, это вы меня протащили.

– Главное – результат.

Мужчины пожали друг другу руки, и Порубов с Комбатом зашагали ночной улицей, будто бы собирались пешком пройти пол-Москвы.