Секретный бункер - Александр Тамоников

Несколько раз Ракитин громко вопрошал: чей ребенок? Никто не признавался.

– Будет дочь полка, – съязвил Корзун.

На мраморной лестнице тоже сидели люди, и далее – во всех углах и переходах. С оружием не было никого, во всяком случае в глаза оно не бросалось. Люди уже знали, что германская армия прекратила сопротивление, повального пролития слез по этому поводу не наблюдалось. Весь Берлин охватило безразличие – будь что будет.

Оперативники свернули в широкий коридор, ведущий на улицу, – уже чувствовалась прохлада.

Мать крошки Хильды нашлась метрах в двадцати от разбитых выходных дверей. Высокая женщина с распущенными волосами металась, что-то бормотала, срывалась на крик, трясла людей. Предположить, что ребенок самостоятельно спустился на станцию, она, конечно же, не могла. Видимо, забылась, а очнувшись, хватилась девочки. Люди загомонили, стали показывать пальцами. Женщина резко обернулась, что-то закричала, бросилась вперед. Андрей напрягся – дурная баба, с ног собьет!

Дама схватила девочку, прижала к себе, потом уставилась в глаза незнакомцу, стала пятиться. Поставила ребенка на ноги, стала лихорадочно ощупывать. Словно он откусил от нее кусочек!

– Больше не теряйте своих детей, фрау. – Ракитин сухо улыбнулся. – Все с ней в порядке, не надо ощупывать. Девочка просто любит путешествия.

– Посмотрите, как они нас ненавидят, – шипел Шашкевич. – Какие лица, как смотрят… Ну, что за народ! Еще не знают, а уже ненавидят…

– Просто боятся, – подметил Корзун. – Запугали Красной армией. Считают, что всю нацию под корень изведем, отсюда и страх неизвестности. Да и пропаганда свою работу сделала – орды варварских племен, не знакомых с цивилизацией, – и все такое. Вот бы нам такую пропаганду.

«Можно подумать, наша хуже», – подумал Ракитин.

– Ладно, пошли…

– Спасибо вам… – неуверенно произнесла безответственная мамаша. Ей было страшно, ее все еще трясло, она прятала глаза.

– Все в порядке, фрау, – улыбнулся Ракитин. – Берегите себя и ребенка.

– Мы можем у вас спросить? – подала слабый голос сидящая по соседству женщина. Ей было немного за тридцать, возможно, когда-то привлекательная, но не теперь: у женщины запали глаза, истончилась кожа. К ней прижимался мальчишка лет десяти. Женщина колебалась – то, что она хотела сказать, было противно ее воспитанию. А еще ей было страшно, ведь она обращалась к тому, к кому обращаться нельзя!

– Конечно, фрау, что вы хотели узнать? – Андрей нетерпеливо посмотрел на часы. Время в запасе оставалось, но уже совсем мало.

– Не знаю, как сказать… – Она закрыла глаза и вдруг решилась: – Мы два дня ничего не ели, это правда… Прибежали в спешке, когда по радио объявили, что населению надо укрыться в бомбоубежищах или метро… Нашего дома уже нет, соседи сказали, что его разбомбили… У нас совсем нет еды… Добрые люди на первых порах чем-то подкармливали, но сейчас у всех кончились продукты… Я не знаю, как об этом попросить… Я могу выдержать, для себя я ничего не прошу, но мой маленький Фридрих…

– Что она говорит? – насторожился Шашкевич. – Понимаю только некоторые слова.

– Говорит, что у них нет хлеба…

– Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные, – фыркнул Корзун и смутился. – Это не я придумал, товарищ майор, цитата французского короля Людовика… не помню, какой номер, кажется Пятнадцатый… – и окончательно смутился под пристальным взглядом командира. – Мы не против, товарищ майор, что нам стоит? Мы же, как Иисусы, одной краюхой весь Берлин накормим…

– Ладно, давайте, кто чем может, – вздохнул Андрей. – Поддержим многострадальный немецкий народ. А сами потерпим, все равно не до еды. Завтра в штабе накормят.

Сняли вещмешки, не забывая посматривать по сторонам, вытряхнули все съедобное: завернутый в грубую бумагу ржаной хлеб, консервированное мясо, горький советский шоколад, который был намного вкуснее и калорийнее немецкого. Себе ничего не оставили, отдали все. Перед женщиной выросла горка продуктов, глаза ее наполнились слезами. Взволновались люди, оказавшиеся неподалеку, стали подбираться ближе.

– Все, пошли. – Нервы уже не выдерживали, майор затянул вещмешок, взвалил его на спину и зашагал, не оглядываясь, к выходу…