Убить людоеда - Борис Бабкин

– Нормально, – проговорила, выйдя из кухни, женщина лет тридцати пяти. – Тут Афанасий Семенович Прасковью прислал. И записка для вас.

Самоил прочитал записку и бросил ее в горящую печку.

– Передай, – сказал он Прасковье, – все сделаю. У меня есть кое-что для Ивана. В общем, через пару дней он услышит.

– А почему у него, у мужа вашего, – спросил солдат, – имя такое необычное?

Вера рассмеялась:

– Отец его так назвал – Самоил. Его спас в тайге какой-то человек по фамилии Самойлов, и он сына в память об этом человеке назвал Самоилом. А мне нравится.

– Но вы русская, – сказал другой, – красивая молодая женщина. А тут такая глухомань и…

– Я выросла здесь, – улыбнулась Вера.

Тикси

– Смотри! – Антон остановил Нину. – Эдуард с какими-то мужиками. Не думал, что у него тут знакомые есть.

– А одного я видела, – сказала Нина. – Сосед наш, Мохов, освободился месяц назад. Его все Мох зовут. Помнишь, ты с ним и с его товарищем еще чуть не подрался?

– Толик Мохов. И что же у них общего? А почему Эдуард не идет к Иринке? Сейчас спрошу.

– Не надо, – остановила его жена, – ну его к черту. Мы-то тогда не вовремя улетели. Хорошо, Тоня, соседка, позвонила, и мы сразу тоже в больницу звонить стали.

– Только бы с Иркой все хорошо было. – Антон завел машину. – Она даже с Машей говорить не захотела.

– Боится она, что ела…

– Да что тут говорить… А ты веришь в это?

– Не знаю. И не хочется верить, но чем он ее кормил? Я не знаю, что и говорить ей. Конечно, мы никогда про это не вспомним…

– А другие? И если говорить откровенно, как-то не по себе.

– Да ты что мелешь-то? Вот что я скажу – с ней все будет как прежде. Я имею в виду наше к ней отношение.

– А у вас что, – недовольно спросил Гатов, – знакомых в больнице нет? Делов-то – сунуть…

– А чего сам не сунешь, – с усмешкой спросил худощавый молодой мужчина, – если так просто? Сам прикинь, земеля, надо с кем-то из больнички добазариться. Все-таки жмура делать – не зубы рвать.

– Какого жмура? – не понял Гатов.

– Труп, – ответил сутулый пожилой мужчина. – А к ней сейчас верняк ментов приставлено полно, она же свидетельница по делу Денова. Так что, земеля…

– Сто пятьдесят тысяч, – сказал Гатов, – сразу же, как она помрет. В общем, вот что, надумаете – звоните. Жду три часа. – Он пошел дальше. Мужчины смотрели ему вслед.

– Ну что, Мох, – буркнул сутулый, – бабки неплохие.

– Я откинулся месяц назад, – откликнулся Мох, – и в больнице у меня знакомых нет. Да если б и были, вряд ли кто подпишется за двадцать кусков. А отдавать половину нам невыгодно.

– А где ты еще хапнешь такие бабки? Да и делов-то хрен да немного. Передачку ей послать, а во что-нибудь крысиного яда сыпанем. И сами не понесем, дадим какой-нибудь шкуре, пусть она еще кого-то попросит. И все дела. А такие бабки мимо себя пропускать не годится.

– Но все ж жмура сделаем, а это…

– Да ты боишься, Мох! Зря я к тебе этого фраера привел. Ты же базарил, что в централке у тебя знакомая есть, которая что хошь сделает. Или порожняк базарил? Ладно, сам все сделаю.

– Да есть знакомая, – Мох поморщился. – Просто…

– А она и знать не будет, – перебил его сутулый. – Сунем ей шоколадку и скажем – отдай обязательно такой-то.

– Да как-то не в жилу. Она же потом сдаст на хрен. Я не подписываюсь. Ты, Горбатый, как хочешь, а я – пас.

– Ништяк. Но если делюга сорвется, я тебя, Мох, под ножи подведу. Ты в курсе, что у меня в…

– А вот жути на меня гнать не надо, – усмехнулся Мох.

– Да ты прикинь, по семьдесят пять кусков обломится. Где ты такие бабки еще хапнешь?

– Бабки неплохие, конечно, но…

– А за двести подпишешься? По сто на рыло.

– По сто? За стольник подпишусь.

– Все! Значит, добазарились.

– Что же ты, девонька, – строго сказала Павлина Андреевна, – с дочкой не говоришь? Она же извелась вся.

– Не могу я, – ответила Ирина. – Поймите наконец – не могу! – закричала она. – Что я ей…

– Да ты и не говори ничего, – перебила ее тетя Паша. – Просто поговори, хотя бы пару слов ей скажи. Мол, болею, но скоро все хорошо будет. Сколь лет дочке-то?

– Семнадцать вот-вот исполнится. Она хочет в медицинский институт поступать. Я ее родила рано. И не знаю я, тетя Паша, что ей говорить.

– Дурища ты, мелешь незнамо чего. Оно, конечно, понятно, сомнения в голове твоей. Но не кормил он тебя человечиной, вот тебе крест, не кормил. Я потому говорю так уверенно, что со знающими людьми разговаривала. Если бы он тебя кормил, то не отпустил бы живую. На кой ляд ему свидетель нужен.

– Но он же говорил мне, почему сбежал. И избушку я видела. И как найти ее – знаю. Господи, – застонала Ирина, – я как только подумаю…

– А ты не думай! – прикрикнула на нее тетя Паша. – А то тебя в психушку запихнут. Просто выбрось из головы…

– А вы думаете, я не пыталась? Я и его несколько раз спрашивала. Он однажды просто сказал: ты этого не делала.

– Ну вот, чего ж тебе еще надобно-то? Изводишь себя…

– Мне жить с этим.

– И что?

– А что я отвечу на простой вопрос – как я сумела выжить? Что ела? Ведь все знают, что он людоед. И Сопова нашли, – Ирина заплакала.

– Ох, хоть бы арестовали ирода этого! Может, тогда ты успокоилась бы. Я тебе не раз уже говорила – не кормил он тебя…

– А что я ела? Я помню какую-то мясную жижу. Отвратительный вкус и запах. Я помню это. И уверена…

– Господи! – Тетя Паша положила ладонь на руку Ирины. – Ну и досталось же тебе, девонька. Почему Господь такое допускает? Ну не знаю я, что тебе сказать, чтоб ты…

– Ответьте мне просто – что я могла есть? Что у него могло быть? Ведь нашли Сопова и…

– Погодь, девонька, как ты себе это представляешь? Он сам, значит, ел твоего знакомого и тебя кормил? Что ж это такое-то? Зачем ему это надо было? Я уверена, что не ела ты этого знакомого. Прости меня, Господи! – Тетя Паша перекрестилась. – И давай об этом больше не говорить.

– Значит, мне так и жить с этим? Почему я выжила? Ну за что мне все это?!

– Ты бы об отце подумала и о дочери.

– А кто обо мне думать будет?! И что думать будут? Папа и мама промолчат, да и Маша тоже. Но они же будут думать, что я… – Ирина зарыдала.

– Она потрясена, – сказал врач, – поскольку уверена, что ела мясо своего знакомого.