Большая игра Слепого - Андрей Воронин

А Шелковников тем временем одевался. Он туго затянул узел галстука, накинул на плечи подтяжки, вытащил из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и повертел его в пальцах. Бумажник был дорогой, из добротной желтой кожи, с золочеными уголками. Павел Павлович открыл его и вытащив двести долларов, небрежно бросил их на комод возле телевизора.

«Больше ты, телка, сегодня не заработала», – цинично подумал он, поправляя галстук.

Он еще несколько секунд вертел в руках бумажник, затем зло скривился и направился на кухню.

Кофе и бутерброды уже стояли на столе. Шелковников уселся и, не глядя на женщину, без всякого аппетита принялся жевать.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Павел? – спросила Валентина.

– А что ты хочешь услышать?

– Я хочу услышать что мне делать дальше.

– В каком смысле?

– Вообще.

– Ничего не делать. Сидеть и ждать когда я приеду.

– А когда ты приедешь?

– Когда мне это будет нужно, тогда и приеду.

И запомни, – отодвигая чашку, почти шепотом произнес Шелковников, – если ты с кем-нибудь свяжешься, потом пожалеешь. Очень, очень пожалеешь.

– Это мое дело.

– Вот тогда и увидишь, твое это дело или чье-то еще!

Он поднялся из-за стола и, перевернув чашку, поставил ее на блюдце.

– Стал суеверным? – скептически улыбнулась женщина, глядя на чашку, перевернутую для гадания.

– Нет, – покачал головой Шелковников и с минуту молчал. Затем поднял чашку и принялся изучать замысловатые потеки.

– Что там получилось?

Павел Павлович вертел чашку, пытаясь поймать момент, когда потеки приобретут осмысленные формы.

– Что-нибудь не так?

Вместо ответа Шелковников указательным пальцем подтолкнул блюдце к Валентине.

– Чушь какая-то получается, – ответила она.

– Да, чушь.

Зачем Шелковников переворачивал чашку, он и сам не смог бы объяснить – почему-то на душе у него было неспокойно, какие-то недобрые предчувствия его угнетали. Но с чем они связаны, он пока еще не знал. Просто, как у всякого человека, много лет проработавшего в органах, интуиция у отставного майора была развита прекрасно, и он предчувствовал неприятности, когда до них было еще далеко. Вот и сейчас сработало чутье…

– Гнусность какая-то, – скривив тонкие губы, произнес он и резко покинул кухню. – Где мой кейс, Валентина?

– Там, где всегда, в шкафу, – спокойно ответила женщина.

– Ах да. Бывают же места, где никогда ничего не меняется.

Открыв шкаф, Павел Шелковников вытащил кейс, отщелкнул крышку, приподнял два толстых глянцевых каталога. Под ними лежало несколько пачек долларов и пистолет в кобуре. На лице Шелковникова промелькнула улыбка.

– Порядок.

– Уж не думаешь ли ты, что я лазила в твой портфель?

– Этого только не хватало.

Замки были закрыты, кейс стал у двери. Шелковников быстро оделся.

– Даже не выйдешь проводить? – от двери бросил он в глубину квартиры.

Валентина покорно подошла к своему любовнику.

– После всего сказанного – не очень хочется.

– Ладно, не обижайся, я просто погорячился. Жизнь такая, все на нервах.

Когда Павел Павлович Шелковников спустился вниз, черный «опель-омега» уже стоял у подъезда. Отставной майор открыл дверь и опустился на переднее сиденье.

– Ну, что у тебя? – спросил он, обращаясь к водителю.

Тот перебросил окурок сигареты из одного уголка рта в другой:

– Все о'кей, шеф, все как в кино.

– Что значит, все как в кино? – спросил Павел Павлович.

– Два кино, вино и домино, – усмехнулся мужчина, поворачивая ключ в замке зажигания. – Куда едем?

– Давай, Миша, ко мне, – приказал отставной майор КГБ.

…Уже через двадцать минут автомобиль остановился у подъезда дома Шелковникова.

– Подождешь меня минут тридцать или час? – выбираясь из машины, спросил Шелковников.

– Конечно, подожду, – сказал водитель, доставая из пачки очередную сигарету. Как будто он мог не подождать, если б захотел…

– Слишком много куришь, – на ходу бросил Шелковников.

– Нравится мне это дело, Павел Павлович. Люблю курить и трахаться.

– Лучше трахайся, – лениво пробормотал Шелковников, – это не так вредит здоровью, да и в салоне от этого дела не дымом, а духами пахнет.

– А я трахаюсь и курю одновременно – люблю и то и другое.

Хлопнув дверью, Шелковников поднялся к себе в квартиру. Восемь картин лежали на антресолях. Павел Павлович поставил табурет, извлек картины и перенес их в большую комнату. Затем он зажег свет, все имеющиеся лампы. Из книжного шкафа достал фотоаппарат, расставил картины у стены и стал фотографировать. Аппарат был со вспышкой. Шелковников отснял всю фотопленку, которая у него оставалась, вытащил кассету и спрятал ее в карман пиджака.

– Вот теперь порядок. Сейчас заеду проявлю.

Затем он принялся складывать картины, пакуя их в две стопки; он провозился минут двадцать и даже вспотел, пытаясь все сделать предельно аккуратно. Когда с картинами было покончено, Шелковников надел пальто, взял телефон и, набрав номер, негромко сказал шоферу:

– Миша, поднимись-ка ко мне наверх, кое-что надо захватить.

Через три минуты в дверь позвонили и вошел шофер Миша.

– Возьми вот эти свертки, – Шелковников кивнул, – и аккуратненько спрячь в багажник, только очень аккуратненько.

– Понял, шеф, – коротко ответил водитель, подхватил груз и неторопливо направился вниз.

– Погоди, я пойду с тобой.

Шелковников и водитель спустились к подъезду.

Миша открыл багажник, в котором царила такая же чистота, как в платяном шкафу. Картины были сложены, багажник закрыт. На этот раз Павел Павлович устроился на заднем сиденье.

– Куда теперь, шеф? – устраиваясь в машину, осведомился водитель.

– А теперь давай, родной, поедем к Лебедеву.

– Это же к черту на кулички!

– Ничего не поделаешь, надо ехать.

– Надо, так надо. Кстати, Павел Павлович, а как насчет второй части премии?

– Ты вымогатель, – немного злорадно сказал Шелковников.

– Почему вымогатель? – спокойно произнес шофер. – Я сделал работу и хочу получить за нее деньги.