За пригоршню баксов - Владимир Гриньков

Он знал, что вертухай находится рядом и эту сцену надо было сыграть до конца. Он ткнул пальцы поглубже в рот, содрогнулся от отвращения, и его почти сразу вырвало. Он кашлял и отплевывался, стараясь производить как можно больше шума.

Все происшедшее произвело на парня впечатление. Когда Юшкин предстал перед ним, тот смотрел с нескрываемой брезгливостью.

– Что-то не пошло мне сегодня, – сообщил ему Юшкин, закрепляя свой успех. – Сейчас я просплюсь и приду в себя.

Он действительно выглядел измученно-обессиленным. Прошел в дом, лег на кровать. Парень не предлагал ему выпить. Пока все шло так, как мечталось Юшкину. Сегодня у него должна быть трезвая ночь. Первая трезвая ночь за все время.

Вертухай, наверное, будет его сторожить. Трезвый Юшкин для него опасен. Боится, что он следит. Это с пьяным никаких проблем. А за трезвым нужен глаз да глаз. Но не может быть, чтобы сон не сморил этого вертухая. Под утро сдаются все. Надо только дождаться.

У Юшкина уже был план. Кратко, в двух словах, его можно было озвучить так: надо уходить. Парень будет против, конечно. И его придется нейтрализовать. Табуретом по голове. Спящего. Потом забрать пистолет. Не ровен час, очухается, бросится в погоню. Неизвестно еще, какие ему даны инструкции. Может быть, стрелять на поражение. Так что пистолетик изымается, это даже не обсуждается. А там можно и выбросить. В воду. Не отыщет.

Подошел парень. И в рассеянном свете, идущем от окна, Юшкин увидел, как блеснула сталь наручников. Он встрепенулся и произнес умоляюще:

– Мне и так плохо, а тут еще ты с этими железяками!

Он испугался по-настоящему, потому что наручники перечеркивали все его планы. Лишали последней надежды.

– Рука затекла! Я ее почти не чувствую! – канючил Юшкин.

Парень с бессловесной решимостью схватил его руку и приковал к спинке кровати.

Не дадут они ему уйти, понял Юшкин. Свои виды у них. И договориться никак невозможно.

Почти всю ночь он не спал. Смотрел в окно, за которым безжизненно белым светило незаходящее солнце. В полной тишине можно было поверить в то, что в мире что-то случилось. Нет никого вокруг. И ни на чью помощь нельзя рассчитывать. Измученный переживаниями, Юшкин заснул только под утро.

* * *

Утром, когда Юшкин еще спал, парень освободил его от наручников. Выспался вертухай. Теперь будет сторожить. Юшкин перевернулся на другой бок, но поспать ему так и не дали.

Прошло совсем немного времени, как вдруг его тюремщик всполошился. Юшкин тоже встрепенулся и услышал звуки чьих-то шагов на крыльце. Парень метнулся к двери, пытаясь упредить непрошеных гостей, но опоздал. Ввалились два мужика: уже знакомый Юшкину седой и еще один, помоложе, который держал за ворот пацана. Малолетний воришка. Попался, голубчик.

– Здравствуйте! – сказал седой. – Вы извините, что мы так рано… Ни свет ни заря…

Он был возбужден и похож на охотника, долго преследовавшего добычу.

Парень, присматривающий за Юшкиным, отступил в глубь комнаты и с настороженностью смотрел на ранних гостей. Седой не замечал его неприветливого взгляда. Ему был нужен Юшкин.

– Вот! – сказал седой и указал на бедного пацана обличающим прокурорским жестом. – Он?

– Он, – подтвердил Юшкин.

Только теперь тюремщик Юшкина понял, что происходит.

– Ну к чему этот балаган! – произнес он с досадой. – Я же дал тебе денег, чтобы ты купил новый счетчик…

Он не успел договорить, потому что мужик, державший воришку за ворот рубахи, наградил пацана увесистой оплеухой.

– Гад! – сказал мужик.

– Я по поводу счетчика поясню, – произнес седой. – Тут ведь важно, чтоб в зародыше… Чтоб никакой безнаказанности… Ну ладно, допустим, поставлю я новый счетчик… Так ведь он, шельмец, опять полезет…

– Не полезет, – мрачно сказал мужик. – Отлазился, поганец!

И еще раз отвесил воришке оплеуху. Лицо у мальчишки было уже совершенно свекольного цвета, но он пока не плакал. Предслезное состояние. Совсем немного ему оставалось.

– Это папаша его, – зачем-то пояснил Юшкину седой.

Незадачливый сторож сейчас выглядел счастливым. Еще вчера все было очень плохо, а теперь вон как оно обернулось. В жизни всегда так. То черная полоса, то белая. Сегодня вот белая. Вор обнаружен, и его причастность к совершенному преступлению подтверждена свидетельскими показаниями. Груз упал с души седого.

– Значит, так, – сказал он внушительно, обращаясь к отцу малолетнего вора. – Шум поднимать не будем и милицию привлекать – тоже.

При этих его словах отец воришки с готовностью кивнул.

– Электросчетчик надо отыскать и незамедлительно вернуть, – продолжал седой. – Раз мы пацана вашего вычислили, значит, пускай возвращает. Там он еще щеколду свернул. В окне. Щеколда теперь тоже за вами. Ну и другие какие расходы, если потребуется.

Даже Юшкин понял, что происходит. Седой решил все сделать по-тихому. Вернуть украденное на место, замаскировать следы учиненного преступления и сделать вид, что ничего не произошло. Во всяком случае, он не будет звонить в Петрозаводск. Не в его это интересах. Один раз он когда-то уже оплошал, а второго промаха ему могут не простить.

– Ну что? – спросил юшкинский тюремщик. – Все в порядке?

И пошел на гостей, оттесняя их к выходу. Все удачно разрешилось и пора бы оставить в покое товарищей отдыхающих – так следовало его понимать. Седой и понял. Он отступил к двери, счастливо улыбнулся и сказал, обращаясь к Юшкину:

– А вам – отдельное спасибо, товарищ Марецкий! Я благодарен вам – сами не можете представить как!

– Почему Марецкий? – неприятно удивился Юшкин.

– Ну как же! – в свою очередь, удивился седой. – Товарищи Марецкий, Китайгородцев…

При упоминании о Китайгородцеве он указал на парня, этого вертухая, но по выражению лица парня Юшкин понял, что тот такой же Китайгородцев, как он, Юшкин, – Марецкий.

– Ведь ваши товарищи сами настаивали, чтоб я записал в журнал, – бормотал подрастерявшийся седой. – Я говорю им: «Мы постояльцев не регистрируем. У нас турбаза вроде как закрыта». А они говорят, что все равно, мол, пиши. Марецкий и Китайгородцев. А разве не правильно?

– Правильно! – зло сказал ему вертухай – «Китайгородцев».

И решительно выставил непрошеных гостей за дверь.

* * *

Маша Мостовая не подвела. Ее материал о потомке старинного рода Тишковых занимал в иллюстрированном журнале несколько страниц, и особенно хороши там были фотографии. Можно было даже текст не читать, а ограничиться одними лишь иллюстрациями, чтобы понять, к сколь уважаемому роду принадлежит Марецкий и как трепетно он относится к памяти своих далеких предков. Все было на тех фотографиях: тлен запустения, покрывавший руины родового гнезда Тишковых; представители рода, глядящие на Марецкого с писаных крепостными художниками портретов; неправдоподобно новые памятники на запустелом деревенском кладбище смотрелись запоздалым, но благородно покаянным «прости»; сам Марецкий, сидящий за роялем, был величественно задумчив.