Палач - Сергей Белошников

Я вытащила иглу из вены, протерла ранку ватой и заклеила пластырем с тампоном. Оттащила в сторону от дивана дюралевый штатив с капельницей. Бутылка, прикрепленная наверху штатива была почти пуста.

Он открыл глаза.

Я смотрела на его лицо — исхудавшее, осунувшееся, с обтянутыми скулами, покрытое густой уже щетиной. Он смотрел осмысленно и явно узнавал меня.

— Пить хотите? — спросила я.

— Да, — шепнул он.

Я поднесла к его рту поильник. Он жадно, словно птенец стал глотать. Кадык на шее ходил, словно прыгающий шарик для пинг-понга. Он отвалился на подушку. Я отставила поильник, осторожно помогла ему повернуться чуть больше на спину. Подровняла сбоку подушки, отошла от него и остановилась в изножье, глядя ему прямо в глаза.

— Сколько я уже…так… А? — спросил он тихо.

— Вторую неделю, — ответила я после недолгого колебания — говорить ему правду или нет?

Окно было плотно прикрыто шторой, горела лампа на столе — все под той же узорчатой шалью. Он покосился в сторону стоявшей неподалеку раскладушки с пледом и подушкой. На ней я провела все эти ночи. И он, кажется, это понял.

— Устроил я вам… Веселую жизнь, — попытался улыбнуться он. И добавил еще тише. — Оля…

Я, не веря собственным ушам, уставилась на него. А он — он улыбнулся, — шире. И я, лишь бы что-то сделать, лишь бы скрыть странные, самой мне еще непонятные, внезапно на меня нахлынувшие ощущения, отвернулась, взяла со стола градусник. Стряхнула и сунула ему под мышку.

— Держите… Покрепче.

Теперь я старалась не смотреть на него, старалась не встретиться больше с ним взглядом. Спросила его:

— Вы есть хотите…Андрей?

Я услышала, как он шевельнулся. Скрипнули пружины моего старого дивана. Стихли. Негромко тикал будильник.

— Вы знаете, кажется, хочу… Даже очень хочу.

Я, по-прежнему не глядя на него, метнулась по коридору на кухню. Лихорадочно быстро достала и сунула в microwave большую чашку с куриным бульоном. Налила воду в ковшик, чтобы сварить яйцо. Бросила в дуршлаг под горячую проточную воду помидоры, редис, зелень.

Сунула в рот сигарету, прикурила. Пальцы у меня безостановочно дрожали.

— Прекрати истерику, — шепотом приказала я себе. — Немедленно, слышишь?

Я отбросила сигарету, вытянула вперед руки, растопырила пальцы. Собралась. Напряглась, глубоко вдыхая через нос, задерживая дыхание и потом шумно выпуская воздух через приоткрытые губы. Расслабилась. Снова напряглась и расслабилась. Постепенно дрожь исчезла. Я закрыла дверь в коридор и быстро набрала по памяти телефонный номер.

— Вторая хирургия, — послышался в трубке девичий голос.

— Добрый день. Позовите, пожалуйста, Сергея Иваныча Миллера Это очень срочно.

— Он сейчас на обходе и подойти не может, — сварливо ответил мерзкий голос.

Я выдохнула воздух вместе с подкатывающей злобой.

— Скажите ему, что это Драгомирова. Очень срочно. Пожалуйста!

После паузы:

— Ладно, я попробую…

В трубке деревянно клацнуло. Слышались какие-то отдаленные голоса, звяканье посуды, смех. Потом — приближающиеся шаги и голос Сережи сказал:

— Я слушаю вас.

— Это я.

— Да, я понял.

— Он пришел в себя. Ему лучше, гораздо лучше. Есть хочет. Улыбается.

— Вот как?

В трубке повисло молчание.

— Ты сейчас не можешь говорить, Сережа? — спросила я утвердительно.

— Совершенно верно, Ольга Матвеевна.

— Я поняла. Но я хочу, чтобы ты заехал ко мне сегодня. Посмотрел его. Заедешь?

Он подумал и ответил:

— Ну, что ж… Это не исключено. Вы, судя по всему приняли единственно верное решение.

— А когда? Вечером?

— Да.

— После шести?

— Нет, в эти сроки на симпозиум я, скорее всего, поехать не смогу, слишком много работы.

— После семи-восьми вечера?

— Да. Совершенно верно. Я рад, что конференция закончилась именно так. Рад за вас, — сухо и официально сказал он. — Всего наилучшего, Ольга Матвеевна.

И повесил трубку.

* * *

Мне, честно говоря, было очень неудобно кормить его бульоном — он лежал на диване так, что мне пришлось орудовать левой рукой, поднося ложку к его рту. Он, пряча глаза, жадно, словно не ел от рождения, глотал. Пальцами здоровой, левой руки он с трудом удерживал кусок хлеба — но ведь сам настоял на этом. Бульон был еще горячий и он смешно, по-детски хлюпал, вытягивая губы дудочкой.

А сам все косил, косил потихоньку на меня глазом — думал, я не замечу.

Мальчишка.

Яйцо он смолотил еще раньше. Я поднесла к его губам последнюю ложку бульона. Он выпил и, задержав ложку во рту, ловко ее облизал. Я отвернулась от него, ставя чашку на поднос и невольно не сдержала улыбки. Он откинулся на подушки. Легко поморщился, — видно потревожил рану.

— А салат? — строго спросила я.

— Я уже наелся, спасибо… Я не хочу салата, правда, не хочу, — жалобно заныл он. — Ну, Оля, не мучайте меня, я же в конце концов больной…

— Не больной, а выздоравливающий, — я поднесла к его груди блюдечко с овощным салатом.

Он обреченно вздохнул и открыл рот, снова напомнив мне голодного прожорливого птенца. Белобрысого худого птенца с выступающими из-под бинтов ключицами. После третьей ложки он отодвинулся и промямлил:

— Все, спасибо… Ей-Богу больше не могу.

Я составила посуду на поднос. Уже было подхватила его, но тут он сказал:

— Мне надо позвонить. Можно?

— Конечно, можно. Но только учтите — о том, чтобы вам отсюда уйти — и речи не может быть. Ясно?