Кровавые жернова - Андрей Воронин

Две папки коричневого картона, перетянутые шпагатом, по всей видимости, не открывались с того самого момента, когда чьи-то расторопные руки завязывали шпагат, то есть лет тридцать или сорок назад. Узлы не поддавались, и Андрей Алексеевич не решился нарушать тишину районного архива стуком в стену. Сам зашел к Зинаиде Васильевне. Она встретила Холмогорова все с той же виноватой улыбкой.

– Не будете ли вы так любезны, дать ножницы или нож? Узелки на шпагате не поддаются.

– А знаете что, – подавая ножницы колечками вперед, сказала женщина, – к этой папке из Твери есть дополнение. Не знаю, заинтересует оно вас или нет.

– Что вы имеете в виду, Зинаида Васильевна?

На этот раз сотрудница архива застенчиво улыбнулась.

– Записи, бумаги, изъятые у мельника, что-то типа записей всяких историй, свидетелями которых был он и его отец.

– Они имеют отношение к Погосту?

– Ну да. Я бегло просмотрела. Любопытные описываются ситуации и случаи.

– С превеликим удовольствием.

Три мятые старые тетрадки линованной бумаги, с пятнами на краях, разлохмаченные и засаленные, оказались в руках Холмогорова. Он вернулся на свое рабочее место и погрузился в чтение. Записи были с датами, написаны крупным, очень разборчивым почерком с забавными старорежимными завитками. Слов на странице помещалось мало. Человек, писавший их, не поднаторел в этом деле. Все, что уложилось на десяти страницах, вполне могло бы уместиться и на двух.

Описывалось, как некий Афанасий Полуянов на третий день от Крещения свалился в полынью, но не утонул, а пришел на мельницу посушиться. Имелось описание пожара, начавшегося осенью на Покров. Некая Акулина переносила огонь от соседей к себе домой.

У стогов с соломой выпал уголек, сгорело два дома и все пристройки. А также два коня, три коровы и свинья.

"Дела давно минувших дней, – бережно перелистывая мятые страницы, думал Холмогоров, всматриваясь в крупные буквы и пытаясь отыскать что-нибудь про церковь и об иконе.

«…У Петра родилась двойня. Жена после родов скончалась, а через две недели умерли дети…»

Хроника жизни деревни. Кого-то забрали в солдаты, кого-то посадили в тюрьму, кто-то сгорел, кто-то умер. Подробно, на целые три страницы описывался ремонт мельницы, замена жерновов, переделка плотины. Ремонт проходил летом.

«Ясное дело, – подумал Холмогоров, – спешил мельник к урожаю все закончить. Зерно повезут на мельницу осенью и зимой».

Иногда попадались странные записи.

«Снимал сорины с глаз. Расплатилась медом. Лечил ногу Прохора. Снимал порчу с кобылы Якова…»

Кузьма, Кирилл, Прохор – старинные русские имена. Отец мельника, как и большинство людей, в старину занимавшихся этой профессией, был еще и знахарь. Записи Коровина обрывались в 1893 году. Затем уже другим почерком хронику деревни вел его сын Яков Коровин. Записи сына почти зеркально повторяли записи отца, менялись лишь даты, имена, фамилии людей. Да и ситуации – урожай, паводок, пожар, столько-то пудов пшеницы, столько-то пудов ржи, такая-то погода, кто-то сгорел, кто-то утонул, кто-то умер.

Одна запись надолго задержала внимание советника Патриарха. Авдотья Павловна клялась и божилась, что видела капли крови на иконе в церкви. Рассказала об этом священнику, тот крови не увидел.

«1916 год, вторник, декабрь… Шестнадцатый год…»

Больше об иконе и церкви записей в тетради не было. Порча, сглаз, кровоточие, бесплодие, хруст костей, водянка, грыжа, вывихи, переломы, заикание… – три дюжины болезней, от которых излечивал местное население Яков Коровин, были указаны в записях. И, судя по написанному, излечивал довольно умело – заговорами, отварами из трав. Но встречались и другие записи. Знахарь не только снимал порчу, но и наводил ее по просьбе односельчан.

Делал это за деньги, продукты. Не стесняясь, помечал оплату и результат в тетрадке.

Дочитав тетрадь, которая заканчивалась двадцать девятым годом, советник Патриарха подумал, что теперь рапорт лейтенанта НКВД своему начальнику уже не кажется ему забавным. Мельник Яков Коровин больше не вызывал у Холмогорова симпатии. Слово «знахарь» больше напоминало слово «колдун».

В коричневых папках Холмогоров не нашел ничего любопытного, связанного с иконой. В большинстве своем это были документы, связанные с землей (записи земских агрономов, планы сельскохозяйственных угодий), с болезнями и пожарами.

Советник Патриарха почувствовал, что устал. Посмотрел на часы.

«Я еще смогу успеть заехать к отцу Никодиму. Должен же хоть кто-то знать об истории появления в церкви деревни Погост этой иконы, обязательно должен!»

* * *

Из крематория Антон Полуянов возвращался один – за рулем своей машины. Он смотрел на автобус с родственниками, мягкий «Икарус» ехал перед его автомобилем.

О гибели Краснова первой ему сообщила Марина, позвонила сама. Странный это был разговор. Просто сообщила, что самолет сгорел после того, как в него попала молния. Голос женщины звучал спокойно, и Полуянову даже показалось, что Марина его разыгрывает…

– Я сейчас же приеду, – выдохнул тогда Полуянов.

– Зачем? Нет, – тут же отрезала вдова Краснова, – я не хочу этого. – Все сделают его друзья.

Слово «друзья» больно резануло Полуянова.

Получалось, он больше не друг Сергея.

Дни до похорон прошли как в тумане. Он вместе с друзьями мотался по городу, заказывал венки, место в колумбарии, но с Мариной не виделся, не заезжал к ней домой. Раз сказала «нет», значит, не надо показываться ей на глаза.

Полуянов вытягивал шею, стараясь рассмотреть сквозь заднее стекло автобуса Марину. В крематории она выглядела холодной, недоступной, словно и не узнавала Антона, лишь кивнула головой. Глаза ее оставались сухие.

«Это потому, – думал Полуянов, – что она не видит Сергея и даже не уверена, он ли лежит в закрытом гробу».

Автобус остановился у дома Красновых. Марина настояла, чтобы прощальный ужин состоялся именно здесь. Раз гроб не стоял в квартире, то хотя бы друзья и родственники должны собраться дома. Полуянов вышел из машины и застыл в нерешительности. Никто его специально не пригласил. Марина даже не посмотрела в его сторону, входя на крыльцо.

Пашка Богуш заметил замешательство друга и подошел к нему. Он тоже не спешил подниматься в квартиру. Достал сигарету, глубоко затянулся и, выпустив дым, произнес:

– Видишь, как бывает, Антон.

– Кто ж знал, – сказал Полуянов и тоже закурил.

– Марина молодцом держится, – Богуш оперся о капот автомобиля. – Другие женщины, случается, в истерике бьются, а она словно была к этому готова.

– Это шок, – вздохнул Полуянов. – Она еще не поняла, что произошло. Пройдет время, сорвется, вот увидишь.