Пленница - Борис Седов

«Занимаюсь на тренажере, форсирую программу за седьмой класс, стараюсь не забыть английский».

— …Изводишь себя необоснованной голодовкой, миллионами за день сжигаешь нервные клетки.

— Я же вам только что попыталась объяснить, как это все со мной происходило, — перебила Тамара. — Сначала я ничего не могла понять, но теперь знаю…

— Я тоже знаю. — Мягкая ладонь продолжала гладить ее по головке. — Ты хочешь остаться у Монучара? Отлично! Он тоже этого хочет. Но ты должна пообещать и мне, и ему, что с этого часа голодовка прекращена.

— Но я же только что говорила…

— Мы слышали. Значит, будем считать, что с этим вопросом улажено. Теперь о втором и, к сожалению, более сложном… Монучар? — Наум Зиновьевич перевел взгляд на Мочу.

— А, говори! — махнул тот рукой.

— Не знаю, задумывалась ли ты о том, что Монучар находится под особо пристальным надзором товарищей из правоохранительных органов…

— Да, я об этом догадываюсь.

— …И эти товарищи только и ищут повода, чтобы доставить ему… мягко говоря, неприятности. Ты, девочка, — идеальнейший повод. Как только кое-кому станет известно, что ты живешь в этом доме, в тебя незамедлительно вцепятся мертвой хваткой. Ты сразу же попадешь в детприемник, а потом в интернат. Тебя затаскают по всевозможным комиссиям и допросам. При этом из тебя постараются выбить насквозь лживые показания о том, что с тобой в этих стенах якобы происходило. Они в этом непревзойденные доки, эти людишки. В результате у Монучара возникнут большие проблемы. Кроме того, он связан деловыми отношениями с такими людьми, которые могут плохо отнестись к тому, что их партнер взял под опеку постороннюю малолетнюю девочку — даже не дальнюю родственницу или, скажем, оставшуюся сиротой дочку хороших друзей. Отсюда вывод: если желаешь остаться здесь, готовься жить на нелегальном положении, так, чтобы о тебе не было известно никому из посторонних. Год, два, может быть, три… Тебе будут созданы все условия для нормального существования. Потом ты выйдешь из подполья. Твоя жизнь войдет в нормальное русло. Но ты должна набраться терпения… Тамара, ты готова к такой … м-м-м… специфической жизни?

— Да, — прошептала она. — Уже больше года я живу такой специфической жизнью. Так что знаю: готова.

— А Монучар? Ты готов?

— Да будет так, как сказал император, — улыбнулся Моча. — Попробуем еще разок. Договорились, Тамара?

— Договорились.

— Больше никаких голодовок и ненавидящих взглядов исподлобья?

— Я же сказала.

— Тогда будем считать, что инцидент исчерпан. Спасибо, Наум. Тамара, ты хочешь сейчас что-нибудь перекусить? Или на полчасика выйдешь в садик? Погуляешь на свежем воздухе впервые в этом году. А мы пока с Наумом Зиновьевичем обсудим пару вопросов. — Монучар покрутил между безымянным и указательным пальцами уже наполовину скуренную сигару, еще раз улыбнулся — так, как умел улыбаться лишь он.

— Я, пожалуй, и правда, прогуляюсь по садику, — поднялась из кресла Тамара.

— Найдешь путь к выходу?

— Конечно, найду… Ну, тогда я пошла.

…Но она не пошла. Она буквально полетела на первый этаж. За тяжелую дубовую дверь. Впервые в этом году на просторы, не ограниченные стенами тесной каморки. В японский садик, где все так игрушечно — арочный мостик через узкий ручей, который можно просто перешагнуть; пруды, напоминающие огромные лужи. Может быть, в этих прудах разведены караси или зеркальные карпы? Обязательно надо проверить.

Классный денек!

Такого классного, кажется, не было уже тысячу лет!

— Не было у бабки забот, так купила бабка себе порося, — покачал головой Наум Зиновьевич, наблюдая за тем, как девочка в черных спортивных штанах и зеленой мохеровой кофточке, размахивая руками, беззаботно перепрыгивает с камня на камень, рискуя оступиться и шлепнуться в воду. — Еще раз спрашиваю: и тебе это надо?

Монучар разлил по бокалам остатки вина.

— Еще раз тебе отвечаю: да, под старость я повредился рассудком, и меня потянуло на малолетних. При этом если бы я был простым педофилом, я без проблем заказал бы себе десяток готовых на все нимфеток прямо на дом. Или слетал бы на пару дней в Таиланд. Но если уж ни с того ни с сего выпала такая козырная карта и эту Тамару мне попросту подарили, почему я должен отказываться от такого подарка?

— Как бы этот подарок тебя не сгубил! Моча, я был бы абсолютно спокоен, если бы ты, действительно, съездил в секс-тур в Таиланд, или твои быки наловили бы для тебя по вокзалам с десяток двенадцатилетних бродяжек. Ты поигрался бы с ними и вышвырнул вон…

— С этой я тоже поиграюсь… и вышвырну. Только игра будет более сложной и затяжной, чем с вокзальными девками. У Тамары кроме красивого юного тела есть еще и сильный характер. Именно он меня и интересует. А секс… — Монучар безразлично махнул рукой. — Секс — это вторично. В первую очередь я хочу подчинить эту девочку настолько, чтобы она не представляла свою жизнь без меня.

— Мне кажется, этого ты уже добился.

— Только отчасти.

— Достаточно было сегодня понаблюдать за Тамарой, когда ты вдруг поставил ее перед фактом, что с ней расстаешься…

— Я ожидал от нее именно этой реакции, — перебил Монучар. У него на губах играла самодовольная улыбочка. — Налицо типичный Стокгольмский синдром, когда заложница влюбляется в своего тюремщика. Я просчитал все наперед, и если бы оказалось, что я ошибся, если бы эта сикуха вдруг приняла один из двух вариантов, предложенных мной, если б она согласилась уйти к тебе под опеку или попыталась бы свалить отсюда, вот тогда бы я поставил девчонку на хор своим пацанам, и пускай бы потом ее закопали в лесу. Но, видишь, как все сложилось? Первый раунд за мной, игра продолжается, и неизвестно еще, какие она может в дальнейшем принять обороты.

— Как бы она не приняла такой оборот, — озабоченно покачал головой Наум Зиновьевич, — что ты даже и не заметишь, как уступишь инициативу, и эта малолетка попросту тебя себе подчинит.

— Исключено!

— Я готов прямо сейчас привести тебе кучу примеров, как могущественные эмиры и падишахи попадали под каблук одной из своих рабынь, как русские дворяне теряли положение в обществе из-за своих крепостных девок. Так что мой тебе добрый совет: сегодня же залезай к этой Тамаре в постель, а утром, как бы ни было жалко, вызывай для нее ликвидатора. И прекращай эту небезопасную интрижку.

— Это не интрижка, — расхохотался Монучар. — Это психологический эксперимент.

— Ты играешь с огнем. Тебе что, без этого скучно живется?

— Да, скучно! И не разубеждай меня, от Тамары я пока отказываться не собираюсь. Может быть, воспитаю ее, дам хорошее образование, обеспечу деньгами, найду достойного мужа. Сделаю сиротку счастливой. Или все-таки распоряжусь ее ликвидировать. Всё зависит лишь от моего сиюминутного каприза. Эх, Наум, ты даже представить себе не можешь, какое это острое ощущение — сознавать, что ты полностью волен распоряжаться судьбой человека.