Час дракона - Михаил Зайцев

Остался последний живой противник. Безликое большое тело, сытое и потное. Можно, конечно же, поумничать, пофилософствовать: дескать, у бедняги не было выбора, жизнь заставила его стать преступником. Мол, перед нами «жертва социальных катаклизмов», а я, убийца, мерзавец, человеконенавистник, не оставляю несчастному шанса на то, чтобы исправиться. Бред! Во-первых, я не жесток, я рационален, и убиваю я не добропорядочных обывателей, а бандитов. Во-вторых, они сами подписали себе смертный приговор, встав на кровавый путь криминала. Человек тем и отличается от животного, что наделен правом выбора. Вот у поистине несчастных бездомных собак нет выбора, они обречены на жуткое полуголодное существование. Когда-то человек отучил дикого предка нынешней собаки от самостоятельности, накрепко привязал к себе, сделал зависимым, и теперь брошенные человеком потомки гордых и независимых животных сотнями слоняются по улицам городов, не имея ни одного шанса выжить, разве что кто пожалеет. Мне их жалко, до слез, до щемящей боли под левой лопаткой. А вот сытого, тупого бандюгу мне не жалко нисколечко. Возможно, я не прав, но что делать, не подставлять же лоб под пулю.

Амбал успевает выхватить из спортивной сумки, что болтается у него на плече, фирменный «гвардейский» «узи». Нажать на спуск не успевает. Я уже рядом. Левая рука бьет по израильской скорострельной игрушке. «Узи» улетает далеко в угол. Правая рука с рукояткой японской игрушки бьет снизу вверх, в небритый подбородок. Осколок лезвия оставляет красную полоску на щеке, от подбородка до уха.

– Уходим, Папа! – крикнул я распластавшемуся на полу мафиози. – В темпе, шевелись!

Папа из положения «низкого старта» рванул к дверям, споткнулся о мертвое тело, упал. Я помог ему подняться, попутно через плечо проинструктировал парнишку-продавца:

– Запомни, купец, будут спрашивать, говори, что я двухметрового роста, одноглазый и лысый, а мой попутчик и вовсе негр, понял?

– А-а-а-га… – Продавец склонился в глубоком поклоне. Сейчас у него начнется рвота. Неудивительно. Я бы тоже с удовольствием блеванул от всех сегодняшних приключений, жаль, на это времени нету.

Я выволок наконец Папу на улицу, подхватил его под руку и поволок за собой вдоль стен раскаленных полуденным солнцем домов.

– Слышь, Папаша, снимай-ка с шейки медальончик и давай сюда.

– Зачем?

– Надо. Как, ты говоришь, зовут этого, ребятишек которого я уже устал мочить, ну, того, который заговорщик?

– Мурзик.

– Хорошее имя, красивое. Ты в баню с ним часто ходил? В сауну?

– А ты откуда знаешь?

– Догадался. Ну, давай медальон, не тяни.

Папа снял через голову цепочку, протянул мне медальон-маячок. Как раз проезжал редкий гость центральных московских улиц – старенький грузовичок, груженный кучей песка. Я размахнулся и забросил медальон в кузов.

– Ты чего, он знаешь сколько стоит?!

– Не суетись, Папа! Я знаю. Он мог стоить нам жизни. Не понял? Хорошо, объясню…

По дороге до метро я читал мафиози лекцию о современных методах слежки. Слушатель попался на редкость сообразительный и понятливый.

– Стальной, если выпутаемся, я тебя озолочу! – заверил Папа после того, как я закончил свой ликбез.

– Ты уже говорил…

– Нет, правда, сукой буду, озолочу.

– Ты, кстати, не в обиде, что я тебе тыкаю? На брудершафт мы не пили, к тому же ты ПАПА, а я кто? Мелкий фраер, рядовой боец.

– Что ты, Стальной! Командуй, не стесняйся. Я тебе так благодарен! Я ведь по природе своей аналитик, управленец. Драться не умею совершенно. Стрелять учился, но только время зря потратил. Я интеллигент до корней волос.

– Откуда тогда у тебя такой приблатненный сленг, интеллигент?

– Так ведь с кем общаюсь? С мразью, с чернью!

– Я тоже чернь?

– Нет, ты не быдло. Ты гений своего рода. Я таких еще не встречал. И речь твоя сразу выдает интеллигентного человека.

Вот тебе раз! Я стараюсь, коверкаю слова, ломаю фразы – и нате вам: речь интеллигента.

– Но ведь ты же знаешь, я, как и все твои приемные сыночки, родом из бомжей.

– Ну и что? Я раньше тоже был знаешь кем? Бухгалтером в тресте столовых!

– Кончаем треп, на горизонте метрополитен. Говори, куда поедем.

– Нужно добраться до Медведкова. Там поймаем такси и через час приедем туда, откуда я выехал сегодня утром. Мурзик туповат, в исходной точке маршрута меня не ждет… Вот зараза, и своим нельзя позвонить…

– Почему?

– Потому что не знаю точно, кто сейчас свой, а кто чужой.

– Логично мыслишь, аналитик. Держи жетон, значит – до «Медведкова», пересадка на «Проспекте Мира», до проспекта по Кольцу…

В метро Папа постоянно озирался. Не бывал, видать, под землей со времен службы в тресте столовых.

Летом, да еще жарким, в московской подземке народу немного. Спокойно можно сесть даже в час пик. Мы же ехали днем, и я с удовольствием развалился посередине вагонного диванчика.

Мышцы ныли, болели костяшки правого кулака, зудела спина. Регулярно тренироваться последнее время я не имел возможности, и вот, пожалуйста, дает себя знать возраст. Малоприятный «зрелый возраст». Переходный период от юности к старости. Мудрые индийские старцы запрещают человеку начинать практиковать йогу в зрелом возрасте. Заниматься йогой можно начинать либо в детстве, либо в старости. Китайские мудрецы, мастера у-шу, полагают, что в середине жизни следует отказаться от физических упражнений и сосредоточиться на дыхательной гимнастике. Ниндзя в зрелости, если доживают до нее, оставляют диверсионную работу и переходят в клан тактиков, совмещая чин стратега с титулом мастера-наставника. Я же вынужден продолжать активные игрища на свежем воздухе. Сам себе и генерал, и офицер, и солдат. У меня нет ученика. Я – одиночка. На Востоке говорят: «Когда ученик готов, появляется учитель». В применении к моей скромной персоне, видимо, все наоборот: «Когда будет готов учитель, появится ученик». Наверное, я еще не готов, не дозрел.

Мою дремоту в жестком кресле пассажира метрополитена прервал грубой толчок в плечо. Я разлепил уставшие глаза, рядом стоял смутно знакомый молодой жлоб с бритой головой.

– Просыпайся, деловой, и ручонками, гляди, не дергай, не то мой кореш твоего друга на пику посадит.

Папа сидел справа, рядом со мной. Еще правее сидел недобрый молодец в черной футболке с белым крестом. Крестоносец улыбнулся мне, продемонстрировал зажатое в кулаке шило и вернул его на прежнее место – прижал острие к тощему Папиному животу.

Хреново, крестоносец сидит далековато от меня, просто так не достанешь, успеет, гаденыш, всадить пику в Папин аппендикс. Хреново.

– Выходим на следующей, – бритоголовый жлоб наклонился к моему уху, – на «Новослободской».