Смерть знает, где тебя искать - Андрей Воронин

Сергей даже не задумывался, на какой этаж сбежали нападавшие, он, как охотничий пес, полагался лишь на свое чутье. Муму не ошибся ни на шаг, не сделал ни одного лишнего поворота и с разбегу ударился в закрытую дверь лаборатории, из-под которой лился свет. Дверь была заперта. Несколько раз Дорогин ударил в нее плечом. С той стороны лишь жалобным звоном отозвались ключи, выпавшие из замочной скважины.

– Ушли! – выдохнул Сергей и, почувствовав, что нет больше сил стоять, опустился на корточки возле стены.

Вниз уже бежали люди, звенели ключи. Сергей сидел не поднимая головы. Кто-то его спрашивал:

– С вами все в порядке?

– Да, – глухо отвечал Муму.

Но лишь только распахнулась дверь, лишь свет упал на пол, Дорогин поднялся и заглянул в лабораторию. Первое, что он увидел, это одинокая роза, стоящая в высоком мерном стакане, точно такая, какие те, которые он видел в кабинете у Тамары Солодкиной, та самая роза, о которой забыл Григорий Вырезубов, выхватывая букет из трехлитровой банки.

Распахнутое окно, ветер, колышущий занавески, окровавленная медсестра, дежурившая в реанимации… Дорогин не мог понять, что произошло, кто на него набросился, откуда взялись посторонние, одетые в белые халаты и колпаки.

Он тряхнул головой и осмотрелся. Тамары рядом не было.

«И немудрено, она же в операционной, и никто не бросит операцию, случись даже пожар.»

И тут он вспомнил, как зовут девушку-медсестру – Лиля. Имя совсем не подходило к ее внешности. Типичное русское, веснушчатое лицо, русые волосы, голубые глаза, пухлые губы. А имя Лиля предполагало нечто другое, во всяком случае в воображении Дорогина: жгучая брюнетка, карие глаза, смуглое лицо, осиная талия. И никакого платья, черные брюки и облегающий свитер.

– Лиля, – сказал Дорогин, беря сидевшую в кресле медсестру за руку.

Девушка одной рукой прижимала ко лбу грелку со льдом, обернутую в марлю.

– Двое, в белых халатах…

– Я это и сам видел, но лиц было не рассмотреть. Откуда они взялись?

Девушка непонимающе смотрела на Дорогина.

– Они неслись по коридору быстро, как… – медсестра запнулась, – как бешеные кони.

– Ты видела, как они пришли в реанимацию?

– Конечно видела, их привел Федор Иванович. Они втроем зашли в палату. Я еще хотела вас окликнуть, когда вы подошли к двери…

– Какой Федор Иванович? – спросил Муму. Кто-то за его спиной подсказал:

– Завлаб, мы сидим в его кабинете.

И тут установившийся было покой в больнице разорвал истошный женский крик. Такое в больнице случается нечасто, медики – народ тертый, и даже самую хрупкую медсестру не испугаешь ни видом крови, ни открытым переломом, когда из мяса торчат разведенные обломки костей.

Крик повторился, на этот раз еще более громко.

«Я так и знал, – подумал Дорогин, – это проклятое место!»

– Господи, сюда, скорее!

Дорогин последним поднялся по лестнице. Уже никто не обращал на него внимания, кровь из прокушенной лодыжки пропитала джинсы.

– Милицию вызывайте!

Сергей остановился в двери. Свет в палате уже горел, и он увидел мертвого мужчину, лежавшего под кроватью, с которой был убран матрас. Сквозь панцирную сетку Дорогин увидел тощую шею с темно-красной, почти черной полосой, выпучившиеся, остановившиеся глаза, вываленный синеватый язык.

"Это и есть Федор Иванович”, – подумал Дорогин о человеке, которого увидел впервые.

В больнице пришлось задержаться до утра, отвечать на вопросы, подписывать протокол, объяснять, почему он, Сергей Дорогин, оказался ночью в реанимации, какого черта его понесло в палату. Но сколько ни допытывался следователь, он так и не смог уяснить, что же было нужно убийцам от Сергея, почему они хотели его задушить. Так же было неясно, почему им понадобилось убивать заведующего лабораторией Федора Ивановича, да еще не у него в кабинете, а наверху, в реанимации. Вопросов было куда больше, чем ответов.

– Я знаю теперь ровно столько, сколько знаете вы, – сказал Дорогин следователю. – И поверьте, мне тоже не хотелось бы, чтобы эта ночь повторилась.

По глазам следователя Дорогин понял, его не подозревают. Ведь он сам чуть не погиб, а допрашивают его лишь потому, что следователю больше не за кого зацепиться, никто, кроме него и Лилии, не видел убийц. Но что толку, если и он, и медсестра запомнили лишь белые халаты и белые колпаки. Тут, в больнице, весь персонал так ходит.

Время для завтрака еще не наступило, а по коридорам вовсю сновали больные, забывшие о своих недугах, и наперебой обсуждали ночное происшествие. С каждой минутой оно обрастало все новыми и новыми выдуманными подробностями, становясь от этого более запутанным.

От услуг хирургов Сергей отказался наотрез, сколько ему ни предлагали зашить прокушенную ногу. А Тамаре было достаточно лишь двух слов:

– Сиди молчи.

Дорогин не проронил ни звука, когда игла впивалась в кожу.

– Ты уверен, что тебе не нужна заморозка?

– Делай свое дело. Взялась за работу – действуй.

– Тебе на самом деле очень больно?

– Нет, не очень, – превозмогая боль, произнес Дорогин, – ведь это делаешь ты, у тебя рука легкая. А на мне, как тебе известно, все заживает как на собаке.

Тамара горько усмехнулась, аккуратно и быстро продергивая иглу, делая последний стежок. Она сама же перевязала рану.

– А если он бешеный? – пошутил Сергей.

– Тогда тебе, Сергей, предстоит очень неприятная процедура: каждый день я буду делать тебе укол в живот.

– Ты хорошо шьешь кожу, но совсем не умеешь шить одежду. Почему?

– Потому что ленивая. И твое тело – лучший материал, с которым мне доводилось работать.

Тамара и Сергей понимали, что все их шутки натянутые, вымученные, вынужденные, ведь ночью был убит человек и чуть не убили самого Дорогина.

– Послушай, – вдруг вспомнил Сергей, – кто тебе подарил цветы?

– Какие?

– Те, что стоят у тебя в кабинете.

Тамара замолчала, а затем тихо-тихо произнесла:

– Федор Иванович. Еще днем… Он мертвый, а его цветы стоят в моем кабинете, живые цветы.

– Я у него на столе видел, по-моему, точно такую же розу.

– Да-да… – подтвердила наблюдение Дорогина Тамара, – ты что, ревнуешь меня?

– К мертвецу ревновать, к сожалению, бессмысленно, – ответил Сергей.

И они тотчас оставили эту тему, почувствовав неловкость, словно подобными разговорами оскорбляли память покойного.