Убрать слепого - Андрей Воронин

Некоторое время он колебался, потом пальцы разжались, и рука безвольно упала на колени. Генерал умел стрелять в людей, и делал это неоднократно, причем, как правило, попадал, но выстрелить в эту знакомую спину почему-то никак не получалось. Это было все равно, что выстрелить в себя – во всяком случае, в какую-то, очень немаловажную часть своего существа. В том, что сейчас творилось со Слепым, была и его вина. Проклиная себя за это, генерал решил оставить право выстрела снайперам и группе захвата. Слепой стоял у окна и наблюдал за отражением генерала в стекле. Это не было настоящим отражением – так, тень тени, призрачная, лишь отчасти различимая фигура, разглядеть которую можно было только под определенным углом. Призрачная рука упала на призрачные колени, и Слепой снял указательный палец со спускового крючка засунутого за пояс «магнума» – генерал выиграл еще сколько-то лет или минут жизни, не сделав попытки попортить шкуру своему бывшему подчиненному. Но то, что у генерала была такая мысль, внезапно наполнило Глеба смутной печалью, словно настроение Потапчука передалось ему каким-то сверхъестественным образом. Он и раньше знал, что остался один, но знать – это одно, а почувствовать одиночество на собственной шкуре в то время, как вокруг полно людей, занятых своими повседневными делами – совсем другое. Слепому стало по-настоящему грустно.

Обернувшись, он вынул руки из карманов куртки и подошел к генералу.

– Мне жаль, – сказал он. – Правда, жаль. Я многое отдал бы за то, чтобы все стало по-старому.

– Эх, Глеб, Глеб, – вздохнул генерал.

Рука Слепого дружески опустилась на плечо генерала, похлопала, слегка сжала на прощанье и отпустила. Зажатая между пальцев тонкая стальная булавка с зазубриной на конце и вмонтированным в головку миниатюрным микрофоном вонзилась в шов генеральского пальто.

– Эх, Глеб, – повторил генерал.

– Такова жизнь, Федор Филиппович, – сказал Слепой, снова отходя к окну и со скрипом потирая ладонью жесткую щетину. Генерал поморщился – раньше Сиверов ни за что не позволил бы себе разгуливать по городу в таком виде. И этот запах…

– Вы идите, Федор Филиппович, – глядя в окно, сказал Слепой, – а то, неровен час, ваши солдатики решат, что я и впрямь взял вас в заложники и уже повырывал половину ногтей.

– Кстати, – сказал генерал, поднимаясь и делая шаг в сторону выхода, – а почему ты этого не сделал?

Слепой обернулся к нему и улыбнулся – почти как раньше.

– А почему вы не выстрелили? – вопросом на вопрос ответил он.

Генерал вздохнул и, больше ничего не говоря, вышел.

Через две с половиной минуты по хронометру Слепого начался штурм. По ступенькам, не скрываясь, загрохотали сапоги спецназовцев, единственное окно мансарды с треском вылетело вовнутрь, и в него ввалился спустившийся с крыши на тонком стальном тросе автоматчик. Пустая мансарда встретила его тишиной, в которой колокольным звоном отдавался грохот прикладов по стальной двери. Сильный сквозняк шевелил страницы забытой на столе книги, компьютер в соседней комнате щерился осколками разбитого монитора, вывалив на пол развороченные электронные потроха. В окно проник второй автоматчик. Вдвоем они отперли входную дверь и впустили в мансарду остальных. Когда члены ворвавшейся в мастерскую штурмовой группы обнаружили ведущую на чердак низкую стальную дверцу и открыли ее, хитроумно укрепленная на ней осколочная граната взорвалась, унеся жизни троих спецназовцев и надолго отправив в госпиталь еще пятерых. В расположенной под мансардой квартире с потолка с грохотом обрушилась штукатурка.

Услышав отдаленный взрыв, Слепой, спускавшийся по лестнице соседнего подъезда с тяжелой спортивной сумкой в руке, пожал плечами – если мир хотел воевать против него, то миру следовало быть поосмотрительнее.

Через минуту за ним со скрежетом задвинулась тяжелая крышка канализационного люка, и в лицо ударила казавшаяся плотной, как кисель, вонь человеческих экскрементов,