Непримиримый - Валерий Павлович Киселев

– Только ранен? Ой, спасибо вам! – услышал Иван.

– За что спасибо-то? – опешил Потёмкин, – У вашего сына сквозное ранение плеча, госпитализирован.

Он посмотрел на вернувшуюся из садика жену.

– Ну и матери пошли. Скажешь, что их сын ранен, – рады…

– А ты не говори сразу в лоб, что сын ранен, подготовь как-нибудь… Эх ты, солдафон… Надо же быть толерантным! И чувства материнские понимать надо!

Больше часа звонил по телефону Потёмкин в разные концы страны, передавал приветы, успокаивал, слушал, вздыхал… После материнских рыданий так и пришлось махнуть стакан водки.

И всё же, подумал Иван, в эту кампанию порядка в армии стало побольше. Тогда, в самом начале войны, было много больных, даже с педикулёзом. И с медикаментами очень плохо, не было даже аспирина, а чистое бельё, случалось, привозили уже со вшами.

«Надо же быть толерантным…» – вспомнил Иван упрёк жены. Достала она его в последнее время этим не очень-то понятным модным словом.

– Почему я должен быть терпимым к разной сволочи? – отвечал он в ответ. – Так и сядут на шею!

– Но ты ж чуть что не по-твоему – сразу в лоб!

– Ну и что? Бью – значит, за дело!

Он долго нюхал волосики дочки, когда они с Ленкой пришли из садика. «Господи, как же ты, такая красота, у меня зародилась…»

– А про шоколадку-то я и забыл, – полез Иван в дорожную сумку.

– Ну, такая же, как дядя Витя всегда приносит… – недовольно сказала дочка.

– Это какой дядя Витя? – громко спросил Иван, чтобы и жена слышала.

– Который сюда приходит, к маме в гости.

– Да это Фирсов, начфин наш. Картошки два мешка привозил… – выглянула из кухни вдруг покрасневшая жена.

– Иди-ка сюда, – встал Иван и провёл её в другую комнату. – Смотри в глаза. Было? – грубо взял её за плечи.

– Да ты что, Вань… – А в глазах ложь. – Что, опять скажешь, что жена Цезаря должна быть вне подозрений? – засмеялась глупо.

Иван швырнул жену на кровать.

Когда Ленка ушла на кухню, он услышал пронизывающий душу горький плач дочки и чуть слышно, но с ненавистью:

– Чтоб не болтала!

Малышка со слезами прибежала к отцу, прижалась:

– Она меня по голове стукнула сильно!

«Вот и кончилась наша семейная жизнь…» – подумал Иван, с трудом успокоив дочку. Ленка громко скребла на кухне сковородку.

Ужинали молча, и про шампанское не вспомнил. Спать легли, отвернувшись друг от друга. Ленка осторожно трогала его своей полной коленкой. Иван лежал, не шевелясь, словно застыл не только мозг, но и тело: он всегда долго держал в себе обиду.

Под балконом кто-то начал громко кричать:

– Аслан! Аслан!

Аслан не отзывался. Если бы он лежал при смерти, всё равно бы, наверное, поднялся на такой крик.

– Ну и чего ты орёшь на всю улицу? – вышел Иван в трусах на балкон. – Какой тебе тут может быть Аслан? Страной не ошибся?

– Он здесь живёт! Аслан!

– Это соседи под нами, – сказала Ленка. – Торгаши с Кавказа квартиру снимают.

– Какие у нас могут быть торгаши с Кавказа? – не понял Иван.

– Да наш командир части им целый этаж в общежитии офицерском сдал!

– Как сдал? А пиджаков-лейтенантов куда?

– Их теперь возят ночевать в какие-то заброшенные казармы, километров за девяносто, по-моему. Каждый день туда и обратно, на «Урале».

«Это сколько же надо горючки-то… – подумал Иван. – С ума тут все посходили, что ли?..»

– А дневальные на КПП с этих кавказцев берут за въезд по червонцу каждый вечер, – добавила Ленка.

Иван лёг, заворочался. Под окнами залаяла собака. Лаяла она громко, во всю пасть и, что особенно било по нервам, беспрерывно и глупо, в никуда.

Иван посмотрел на настенные часы, вздохнул.

– Собака мешает? – спросила Ленка. – Лает, стерва, часами без передышки. Бывает, что Танька просыпается, плачет.

– А чья псина-то?

– Да ничья, бродячая. Каждую ночь так заливается. Надоело – сил нет.

– И что, унять некому? Мужиков же в доме полно!

– Никому здесь ничего не надо… – зло ответила Ленка и закрыла ухо подушкой.

Иван встал, прошёл в прихожую.

– Где у тебя тесак, которым ты капусту шинкуешь?

– Ну ещё что придумал?

Иван оделся, достал из ящика с инструментами старый сапожный нож.

Собака гавкала где-то на территории детского садика. В темноте Иван перелез через забор, призывно посвистел. Лай прекратился, а через несколько секунд ему в руки ткнулся холодный собачий нос. «Дворняга, – ласково потрепал её за ухом Иван, – а чёрный-то – как чёрт!» Он с силой вогнал собаке нож в горло, прижал дёргающееся и жалобно взвизгивающее тело к земле. Взял её за шкирку и оттащил в стоявший неподалёку мусорный бак.

И всплыла в памяти картинка из далёкого детства… Как он насмерть дрался со Шмагой (был у них в деревне такой шпанёнок), когда тот палкой убил их любимую общую деревенскую собаку. Звали её Тайга, тоже была чёрная, как чёрт, да и гавкала так же… Тогда он из-за Тайги готов был убить этого Шмагу; долго, весь в слезах от обиды и злости, пинал его в дверях дома, еле отняли родители. А сейчас такой же Тайге он легко перерезал горло… Чтобы дочка Танька не плакала по ночам в страхе из-за собачьего лая.

Пока Иван шёл домой, вспомнил, как в лейтенантские годы съел свою первую собаку. Тренировал солдат ловить и драться с окрестными собаками. Один из них как-то уж очень легко и проворно перерезал псине десантным ножом горло. А потом этот солдат предложить её съесть: «А что, мясо как мясо, у нас в Приморье корейцы их за мёд едят, надо только уметь приготовить…» Съели, ничего, не подавились.

Вспомнил Иван и ещё одну собаку такой же масти и породы – Дика, который в первую кампанию с сапёрами сопровождал колонны до Шатоя. Каждый день зигзагами от обочины к обочине, принюхиваясь – нет ли заложенного фугаса. Двадцать километров в одну сторону, столько же в другую. Однажды утром Потёмкин услышал за палаткой её жалобное, с какой-то детской обидой повизгивание. Вышел. Дик едва сидел от усталости, глаза его слезились, и такая в них была боль! Сбитые в кровь лапы мелко дрожали…

– Господи, до чего довели собаку! – не выдержал тогда Иван. – Лейтенант Комлев! Заменить сегодня Дика!

– Некому, товарищ капитан. Казбек же позавчера подорвался… Он один остался. Я давал заявку в тыл – не шлют собак.

– Здесь их нет, а там гавкают впустую… – разозлился Иван.

Только стал было засыпать, за окном опять начался вой – человеческий. Выл, а скорее орал, какой-то парень. Без остановки и, казалось, на одном дыхании, с молодой дурью. Через пять минут такого ора Потёмкин сам был готов завыть от бешенства: «Ну, сколько же можно! Как не надоест!»

Иван опять надел штаны.

– Да это наркоманы воют, – подняла голову с подушки Ленка. – Неужели опять пойдёшь?

Потёмкин шёл в темноте на так и не смолкающий вой.

На лавочке, едва видимые под дальним светом тусклого фонаря, сидели четверо. Иван подошёл к тому, что выл, он сидел к нему спиной, и молча, без предисловий, свалил его с лавки ударом кулака в ухо. Второй улетел с лавки направо.

– Ты что, мужик?! Оборзел?! – крикнул кто-то из сидевших на второй лавке за столиком.

Потёмкин молча, вместе со столбиками, выдернул освободившуюся из-под сбитых им на землю парней лавку и с силой забросил её в кусты. Своротил