Подвиг разведчика - Валерий Рощин

/Санкт-Петербург/

С годами каждый из нас все чаще задумывается об оставшемся сроке.

В безмятежном детстве наивным умом правит сказка о вечной жизни. В молодости так же недосуг размышлять о «конечной станции» — пройденный путь невелик, а предстоящий мнится непомерно длинным. И лишь к старости все кардинально меняется: смерть становится близкой и почти осязаемой. Как соседка за общей стеной — внешность ее никогда не видел, но каждый шаг, каждое действие и даже настроение угадываешь по доносящимся звукам…

Среди народов Кавказа издревле бытует такая мудрость: молодые не думают о Судном дне, потому и не боятся кончины, и чем моложе погибший, тем трагичнее об этом весть. Пожилые исподволь ждут смерти, оттого и молят Бога о здоровье; и чем старше умерший, тем естественнее воспринимается его уход…

* * *

Эвелина рыдала несколько дней. Ей звонили, к ней приезжали… Надежные подруги по учебе, по работе в клинике, как могли успокаивали, сменяя друг друга дежурили в маленькой коммуналке на Фокина: давали снотворное, антидепрессанты, делали какие-то уколы, насильно заставляли глотать наваристый бульон и даже отпаивали коньяком. Она ненадолго забывалась сном, а потом все повторялось снова: истерика, слезы, истощение…

Пожилой профессор с пшеничными усами навещал свою ученицу каждую неделю. Воздыхая часто и по-стариковски — в голос, он отдавал указания, советы и рекомендации молодым коллегам, какими методами следует вызволять Эвелину из жуткого стресса.

— Побудь дома, милая, побудь… — отвешивал он ей легкие поклоны, когда та невзначай скользила по нему потухшим, воспаленным взором. — Мы пока как-нибудь обойдемся… подменим тебя в клинике, а ты подлечись, девочка, окрепни. И ни не беспокойся о работе — я все улажу. А как образуется — вернешься…

Наведался на Фокина и генерал Серебряков, к тому времени окончательно выздоровевший и позабывший о последствиях сотрясения — кошмарных головных болях. Мучительно сознавая косвенную причастность и к смерти Константина, и к разрушенному счастью молодой девушки, он выглядел тоже неважно.

— Как она? — приглушенно и с виною в голосе справился Сергей Николаевич у Анны Павловны — пожилой чуть полноватой женщины с приятной доброй внешностью.

— Недавно уснула, — шепнула та, проводя поникшего гостя в комнату. — Всю ночь металась, а к утру немного успокоилась, затихла.

Серебряков осторожно подошел к спавшей в кресле под пледом Эвелине, с минуту рассматривал ее осунувшееся, потемневшее лицо. Тягостно вздохнув и припомнив, какой жизнерадостный задор это лицо излучало еще совсем недавно, присел рядом на стуле…

— Неужели нет никакой надежды? — заваривая чай, и сама едва сдерживая слезы, проронила Анна Павловна.

Генерал промолчал. Чем бередить душу трагичной безысходностью, лучше уж не говорить вовсе…

— Как же это случилось? — отодвинув в сторону упаковки с лекарствами, поставила она на стол перед ним чашку.

— Он сумел сделать то, чего не смогли сделать другие… — снова протяжно выдохнул он. — Скажите, могу ли я чем-нибудь помочь ей? Как можно поскорее возвратить ее к нормальной жизни?

Женщина пожала плечами:

— Ничем, Сергей Николаевич. Время… Нужно только время и чуточку заботы, внимания. Это проверено многократно и излечивает практически всех.

— Да… но раны на сердце все одно останутся…

— Верно, — согласилась она и пристально посмотрела на уставшего пожилого человека.

Странно, но в клинике он казался ей суховатым чиновником, чрезмерно увлеченным сугубо секретными делами и не особо заботящимся о том, что за любыми свершениями стоят десятки, сотни и даже тысячи человеческих судеб. Но бывший пациент выкроил время, пришел, переживает… К тому же и вид его, совершенно убитый, доказывал обратное.

Кажется, Анна Павловна ошибалась в нем, и от понимания этой ошибки ей вдруг стало немного легче…

— Знаете, вы приходите к ней еще, — сказала она с доброю улыбкой, когда Сергей Николаевич поднялся, так и не прикоснувшись к чаю. — Эвелина умная девушка и никого не упрекает в смерти Константина, а к вам относится очень хорошо. Приходите…

Серебряков молча постоял, направился было к двери, да вдруг вернувшись, склонился над спящей Петровской и, осторожно — по отцовски, поцеловал ее в лоб…

* * *

Партия была безнадежно проиграна, и Князев это отчетливо осознавал. После кровавой бойни у тоннеля на Военно-Грузинской Дороге, когда ценою жизни двух разведчиков удалось остановить вторжение основных сил сепаратистов в Чечню, отношение к нему в Центре переменилось.

Ведь дело оказалось вовсе не шуточным — прорвавшаяся из Грузии механизированная колонна имела целью скоростного броска добраться до Грозного. Туда же к определенному часу должны были подтянуться и несколько пехотных бригад, включая отряды именитых полевых командиров — Абдул-Малика и Абдул-хана. Позже, когда генеральный план захвата столицы Республики сорвался, в питерском аналитическом Центре состоялось экстренное совещание, и опытные контрразведчики пришли к единодушному мнению: колонна определенно дошла бы до западной окраины Грозного. Кому бы пришло в голову останавливать на марше многочисленную технику с российскими опознавательными знаками, реявшими флагами над кабинами и людьми в форме старших офицеров в командирских УАЗах?! А потом началось бы самое страшное и непредсказуемое: артобстрел, уличные бои, штурм административных и военных объектов… И никто, включая руководителя Центра оперативного анализа, не мог с уверенностью предположить чем бы закончилась эта дерзкая операция, явившаяся следствием ошибок и недоработок русской контрразведки.