Курьер.ru - Вячеслав Антонов

— Незачем, — махнул рукой Чен.

— А ты?

— У меня свои дела.

Костас сел за руль и уехал; Чен свернул к морю и направился на частный аэродром. Там стоял небольшой гидросамолет, который Джекки предварительно арендовал на чужое имя. Осмотрев самолет — потрепанную, но еще годную для полетов «Бич-Бонанзу», — Чен скрылся с хозяином в ангаре, чтобы оформить аренду. Заполнив графу в регистрационном журнале и полетный лист, владелец ангара попросил у китайца удостоверение пилота.

— Пожалуйста, — вежливо ответил тот, и между глаз хозяина уперлось дуло черного «Клока». Другой рукой Чен протянул несколько крупных купюр.

— Квитанции не нужно. И сообщать никому не нужно. Будьте любезны, примите, — все так же вежливо добавил Чен, затем спрятал пистолет, забрал полетный лист и направился к своему самолету.

Через десять минут заправленный гидроплан разогнался, прочертив белую дорожку по спокойной воде, сделал разворот над берегом и ушел куда-то в сторону от столицы.

Однако перед тем как войти на стоянку самолетов, Чен позвонил по сотовому — в представительство американской компании «Лорал», место работы Патриции Фергюсон. Переговорив с ее шефом, он сделал еще один звонок — в Соединенные Штаты Америки, в город Даллас, штат Техас.

В Соединенных Штатах Америки, в районе города Дампа, штат Флорида, летел такой же гидросамолет «Бич-Бонанза», только новый. Принадлежал он местной летной школе. Самолет пилотировал молодой араб — у него было мягкое круглое лицо, большие очки в старомодной черепаховой оправе. В нагрудном кармане кожаной пилотской куртки лежал паспорт гражданина Саудовской Аравии. Под крыльями «Бонанзы» проплывала плоская земля Флориды — озера, проложенные по дамбам дороги, заросшие кипарисами болота, полные аллигаторов. Самолет пошел на посадку, тогда курсант передал штурвал инструктору. К отработке посадки араб относился до странности равнодушно.

«Любой полет начинается взлетом, но не каждый оканчивается посадкой» — любят говорить летчики. Разве арабский курсант не хочет быть летчиком? — недоумевал инструктор. Тогда зачем он учится? Но все, кроме посадки, клиент постигал старательно, и американцы учили его хорошо. «Тщательно выполняй свою работу, и ты сделаешь доброе дело перед Богом» — таким было жизненное кредо протестанта-инструктора. Но не зря говорят: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным».

— Что это за шум? Снова они? — спросила Крыса, имея в виду поисковую группу.

— Нет. Будет дождь.

Патриция покрутила головой, глубоко втянула ноздрями воздух, счастливо улыбнулась:

— Господи, вся мужиком пропахла! Слушай, давай поедим. Устроим семейный обед, — предложила она, развернув пакет с продуктами. — Да, тут не густо.

— Какое меню?

— Ветчина и... ветчина, — ответила Крыса, открыв банку. — Что выберешь?

Шинкарев сделал вид, что задумался:

— Гм-м-м. Возьму-ка я... ветчину. Перекусили лежа, каждому досталось по глотку

виски и немного воды из пластмассовой канистры.

— Ты была замужем? — спросил Андрей. — Ты что-то говорила, но я...

— Да. Мой муж покончил с собой.

— Так ты вдова?

Получается, да. Как странно... Если быть точной, он застрелился, когда мы уже расстались, хотя формально и не развелись. Детей у нас не было. Что говорить... On revient toujours a ses premjer amours (Прошлая любовь долго помнится (фр.)).

— А что, была любовь?

— Любовь длится два года — потом наступает время компромиссов. Мы их не нашли.

— Кем был твой муж?

— Адвокатом, причем хорошим. Жили в Нью-Джерси, там у него была практика.

— Как он выглядел? Ничего, что я спрашиваю?

— Ничего. А выглядел... Как Рой Орбисон в шестидесятые. Ритм энд блюз, знаешь? Темные волосы, гладко зачесанные назад, притемненные очки, узкие губы, чуть оттопыренные уши. Высокий, любил черные костюмы. Обожал Хемингуэя.

— По описанию вполне симпатичный. В чем же была проблема?

— «Фиеста», главный герой — помнишь? Вот в этом самом.

— Война? Ирак, наверное?

— Нет, что ты! Он и в армии-то не был. Автокатастрофа.

— А на сестру милосердия ты не очень похожа.

— Совсем не похожа! Я ведь была почти такая, как на фото, чуть постарше. Но я изо всех сил пыталась быть сестрой милосердия — доброй, понимающей. Я ему даже не изменяла... практически. Однако началась странная вещь — мне постоянно хотелось спать. Как потом сказал Ши-фу, так я блокировала нарастающую агрессию. Но это не удалось.

— Не удалось?

— Да. Потому что во сне стал приходить Ягуар. Он смотрел на меня зелеными глазами и говорил совершенно беззвучно. Он говорил: только долбанные мыши думают, что где-то есть безопасность. Чушь, нет ее в природе! А потому стань Воином. Не давай помыкать собой — показывай зубы, если надо! Причиняй боль, если надо! Убивай, если надо! Знаешь, Эндрю, я люблю гулять по вечерним улицам Нью-Йорка. Там у каждого второго во взгляде такой ягуар. Мы будто говорим друг другу: «Смотри, приятель, осторожнее! Я с тобой не шутки шучу!»

— А ты не врешь? — спросил Андрей. Такого он еще не слышал от Патриции. И даже от крепко поддатой Крысы.

— Честно, люблю это! — Женщина даже засмеялась от удовольствия. — Хочу вонзить зубы во всех этих людей, таких мягких, хороших. А я нехорошая! Я нехорошая, Эндрю, точно тебе говорю! Вот в таком состоянии меня встретил Ши-фу. И стал учить.

— Чему?

— Он всех учит двум вещам: Силе и Дао. Знаешь, была ночь, мы сидели у костра, все вместе: Чен, Джекки, Вонг и та женщина, что была на острове... Она потом ушла в «Фалунгун». А Ши-фу говорил, говорил... Рассказывал про Лао-Цзы. Тот был маленький, толстый, жил в пещере, ездил на быке задом наперед, держась за хвост. Ходил по ярмаркам, шутил со всеми. А Конфуций был высокий, сутуловатый, прекрасно владел мечом и луком и уже занимал какую-то крупную должность. Однажды он приехал к Лао-Цзы, и они три часа проговорили в пещере, наедине. Ты представь себе тот разговор! Конфуций вышел весь потный и сразу уехал, бросил только: «Это не человек, это дракон! Дракон, говорю вам! Его нельзя подпускать к Империи на выстрел из лука!» Но император после смерти Конфуция назначил Лао-Цзы кем-то важным, не помню — судьей, кажется... А мой Ягуар исчез.

— Насовсем?

Неожиданно Андрею стало жаль эту царственную кошку, великолепную убийцу джунглей. «Кого угодно готов жалеть, придурок. Тебя бы кто пожалел», — одернул он себя.

— Мне кажется, нет, — тихо ответила Патриция. — Он еще вернется. Придет время, и вернется. Знаешь, Эндрю... — она замялась на секунду, потом все же решилась, сказала: — Я так его жду!