Время барса - Петр Катериничев

— Ты представляешь, как я испугалась? До блевотины! Я раньше такое только в кино видела… Прости.

— Я же говорил, это нервы, — довольно спокойно произнес Маэстро, оценив состояние девушки. — Ты подыши, только неглубоко, а поверхностно и часто — и все пройдет.

— Пройдет?

— Да. А как только начнем действовать… Умереть все еще боишься?

— Ты знаешь… — Девушка подняла па него глаза, и в них Маэстро прочел искреннее удивление. — Странно, но уже — нет.

Маэстро кивнул, будто доктор, дежуривший всю ночь у постели пациента и убедившийся в том, что кризис действительно миновал; еще раз внимательно посмотрел на девушку, произнес спокойно и буднично, как само собой разумеющееся:

— Война рассеивает беспокойство по поводу смерти. И делает желание жить вожделенным, как любовь, и непереносимым, как счастье.

Аля подняла на Маэстро глаза, долго всматривалась в лицо мужчины, наверное, хотела что-то сказать, но вдруг поняла, что слова, способные это выразить, напрочь отсутствуют в русском языке. Их нет ни в одном языке, и, значит, объяснить это никак нельзя, можно только почувствовать и передать другому, и она пыталась это сделать, вернее… И — ничего не вышло, или юна не смогла, или он не понял… Наверное, поэтому человек и беззащитен, как новорожденный жеребенок, и столь же несуразен — на подрагивающих, подгибающихся длинных ногах, пахнущий молоком и сеном… Все эти ощущения пронеслись даже не вихрем, а словно влекомые ветром обрывки утреннего тумана, пронеслись и исчезли, истаяли на полуденном солнце, рассеялись, растворились, оставив по себе мягкую дымку, колеблющуюся и мнимую, как несостоявшиеся слезы.

Мертвенно-белый свет рухнул с неба разом, как снежная лавина, как всполох луны, вспыхнувшей, и сгоревшей в невесомый серебристый прах. Море сделалось аспидно-черным, оно, переливалось под белым неживым светом, словно маслянисто-млечная ртуть, и даже пена, высвечиваемая люминесцентом на редких волнах у самого берега, казалась сплетенной в беспорядке из жесткой и тонкой проволоки, — Это было у моря, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж…. — неожиданно чисто и красиво пропел Маэстро, при этом лицо его стало положим… Да, наверное, именно так выглядели бродяги-солдаты, берсерки, вечные воины всех времен: запавшие щеки, обтянутые кожей скулы, а презренный и презираемый покой уже дотлевает в расширенных зрачках то ли насмешкой над миром, толп искрой грядущего вселенского разрушения… — Королева играла — в башне замка — Шопена, и, внимая Шопену, полюбил ее паж. — Маэстро обернулся" к Але:

— А что, девочка, чувствуешь сопричастность к гибели мира и смерти богов? Похоже, в серебряных паутинках прошлого века мнилось нечто похожее на рождество. века нынешнего?.. И не смотри на меня так растерянно и жутко: я нормален! И ты — тоже! Разве ты не видишь? Это мир сходит с ума!

Вертолет, из-под брюха которого удал бледный свет, приближался со стороны моря, гоня по воде под собою мелкую чешуйчатую рябь. В проеме снятой дверцы можно было разглядеть пулеметную турель, на ней — длинный хобот грозного крупнокалиберного пулемета, снабженный раструбом пламегасителя.

— Маэстро, мы сейчас умрем:, да? — тихо спросила девочка.

— Мы победим!

— Я в это не верю…

— Заставить победить нельзя, как и заставить жить. Но вот заставить врагов почувствовать вкус собственной крови и набившейся в рот земли мы можем. — Улыбка осветила лицо Маэстро. — То, что они делают, напоминает не спецоперацию, а светопреставление!

— Маэстро, прекрати разговаривать сам с собой!

— А это значит, что нас они не обнаружили. И включили иллюминацию. — Маэстро рассмеялся кашляющим и совсем невеселым смехом. — Очень полезная затея.

Во-первых, нервирует. Во-вторых, деморализует. И в-третьих, что самое противное, светит, но не греет. — Повернулся к девушке, скомандовал, едва шевельнув губами:

— К бою!

Но Аля расслышала. Спокойно и привычно передернула затворы двух длинноствольных «стечкиных», примерила в руках, чуть поморщилась от непомерной для ее узеньких ладошек тяжести пистолетов… Странно, сейчас реальный мир для нее словно перестал существовать; вертолет она видела, вернее даже, ощущала, как некое грохочущее чудовище, сделавшее мир бледно-черным; именно оно преследовало девушку, желало умертвить, превратить в подобие этих вот безмолвных камней…

Нет, хуже — в разлагающийся мусор, воняющий, как панцири догнивающих крабов, занесенных шальной волной за гряду камней и не сумевших вернуться… Вот так и их сейчас гонят — шальной волной, разрезающей мрак мертвенно-белым лучом, словно скальпелем — подопытного покойника на столе препаратора, злобострастного лаборанта.

Спокойствие девушки сделалось тяжелым, земным, как отливающая ртутью, но живая вода моря, как остывающие теплые камни, как напоенный запахом водорослей воздух. И еще Аля знала: она очень хочет жить.