Президент не может умереть - Владимир Гриньков

— Я тебя никуда не отпущу, — заявила Людмила, обнимая Хомутова. — Не имеют они права разлучать нас.

Приподнявшись на локте, она заглянула Хомутову в глаза:

— Ну скажи, ведь они не отправят тебя в Союз?

— Не знаю.

Хотя он-то знал. Какое там, конечно, отправят. Еще в Мергеши, во время их пьяного разговора с Гареевым, он это осознал отчетливо. Полковник ничего не сказал в открытую, но глаза его выдавали.

— Пусть даже и отправят, — сказал, помолчав, Хомутов. — Что с того? Живы будем — не помрем. Мне Уланов как-то рассказывал…

— Не напоминай ты мне о нем, — нахмурилась Людмила.

— Это почему же? — поразился Хомутов.

— Какой-то он…

Она замялась, потянула к себе простыню, которой они укрывались, словно ей стало зябко.

— Неважный он человек. Не знаю…

— Но почему ты решила?..

Тем не менее отношения с Улановым и у него что-то расстроились. Дима дулся на него из-за Людмилы, но Хомутов смотрел на это как на пустое недоразумение. Пройдет время, и все наладится.

— Он скверно думает обо мне. Будто в чем-то подозревает.

— А, вот ты о чем. Ерунда. Просто поначалу он тебя за «чекистку» принял.

— За чекистку? — на лице Людмилы было изумление. — Так он решил, что я на гэбэ работаю?

Хомутов захохотал.

— Ты не поняла. Здесь «чекистками» называют тех, которые с мужиками спят за чеки. Скромная посольская машинисточка возвращается в Москву и скупает разом половину «Березки». Такие дела.

Хомутов повернулся к Люде и осекся. Лицо ее было словно опрокинутое — он никогда еще не видел ее такой.

— Сволочь! — сказала она сквозь зубы.

— Кто? — опешил Хомутов.

— Твой приятель. Тварь.

— Ты зря так, — попытался вступиться Хомутов. — При чем тут он?

— Ни при чем?! — сверкнула глазами Людмила. — Тот, кто готов думать о каждой женщине…

— Что именно?

— Что она продается, что готова…

— А чего ты кипятишься? — Хомутов ощутил, как волной накатывает раздражение, которого он уже не мог сдержать. — Между прочим, в моей постели ты оказалась в первый же вечер.

Ему не следовало этого говорить, но сейчас смешалось все — отвратительный осадок, оставшийся от разговора с Гареевым в Мергеши, косые взгляды Уланова, просто какая-то смутная тоска. Он выплеснул злость — а Люда оказалась под рукой. Иди разбери теперь, кто виноват.

Щеки Людмилы горели от унижения, но ее еще хватило на то, чтобы влепить Хомутову пощечину.

— Ты такая же дрянь! — задохнулась она, стремительно выскользнула из-под простыни и стала одеваться, поминутно роняя вещи.

— Уж извините, — миролюбиво сказал Хомутов. — Кто мог предположить, что под этим кровом объявится столь высоконравственная особа?

Сейчас он злился только на себя. Но Людмила молчаливо собиралась, не удостаивая его ответом, и тогда, словно назло себе, Хомутов ткнул пальцем в облупленный дверной косяк и проговорил с нехорошей усмешкой:

— Не стоит переоценивать себя, Люда. Не ты первая здесь, не ты и последняя. Видишь отметины? Каждая из них — след дамы, побывавшей в этой постели. А значит, после твоего ухода ничего в моей жизни не изменится. Меткой больше, меткой меньше.

Зарубок было много — десятка полтора, Людмила не могла разглядеть, потому что слезы застилали ей глаза и она боялась, что расплачется прежде, чем окажется на лестнице. Наконец она выбежала из квартиры Хомутова, хлопнув дверью.

Он опрокинулся на диван, накрыл голову подушкой и долго лежал без движения. Потом отшвырнул подушку и пробормотал удрученно:

— Нормальный конец. С другом рассорился из-за бабы. С бабой рассорился из-за друга. А в итоге — ноль.

Если бы у него была собака, или кошка на худой конец, — он бы знал, кому пожаловаться на жизнь. Но он был совершенно один.