Моя любимая дура - Андрей Дышев

– Вы понесете меня, – наконец вымолвил Мураш, схватил себя за волосы, потряс головой. – Черт, в мозгах будто паяльник… Понесете меня, Вацура… До вершины немного осталось… Не может быть, чтобы много… Давайте, подставляйте спину… как в тот раз…

Вот она, почти невесомая гирька! Мураш решил бросить чемодан, чтобы спасти себе жизнь. Но не слишком ли поздно чаша жизни пошла вниз?

– Убью, если что… – предупредил Мураш заплетающимся языком.

– Хорошо, – кивнул я и, не вставая на ноги, стал соскальзывать к нему.

– Но сначала возьмите чемодан!

Я затормозил ногами. Как? Еще и чемодан? То есть он хочет, чтобы я нес и его, и чемодан?

– Вот что, Антон, – произнес я. – На двоих у меня сил не хватит.

– Хватит! – зло крикнул Мураш и тотчас закашлялся. – Хватит…

Он вырвал из снега руку с пистолетом и нацелился мне в голову. Я уже ничего не мог сделать, чтобы воспротивиться: ни убежать, ни зарыться в снег, ни броситься на Мураша…

– Давай я понесу тебя, – прошептал я. – Зачем тебе столько денег?

– Я вас сейчас убью…

– Но это же не решит твоей проблемы, Антон. Плюнь ты на этот чемодан. У тебя есть то, что не купит ни один миллионер в мире, – это молодость… Поверь, она самодостаточна и бесценна, а потому тратить и губить ее ради бумажек – шизофрения…

– Замолчите… Мне дурно от ваших слов… У меня плавятся мозги…

Я взял его за руку, как умирающего Альбиноса. Ствол пистолета, покачиваясь, смотрел мне в висок.

– Антон, а с чего ты взял, что в этом чемодане есть деньги?

– Я сейчас выстрелю…

– Умные люди, когда выходят из банка, немедленно подменяют чемодан с деньгами на такой же, только набитый макулатурой. Для безопасности. А деньги прячут в надежном месте.

– Молчите! – страшным голосом крикнул Мураш. – Я не хочу вас слушать…

– Посуди сам! Разве на какой-то вшивой «десятке» и без охраны разумно перевозить полмиллиона баксов?

Он выстрелил. Не знаю, попал в меня или нет, но я ничего не почувствовал, хуже мне не стало. Может быть, потому, что хуже – это уже только смерть. Мураш схватил меня за воротник, хотел тряхнуть или придушить, но от бессилья уронил на меня свою голову и затрясся.

– Вы… вы… – всхлипывая, бормотал он. – Вы очень жестоки… У вас нет сердца… Вы палач…

Пистолет упал в снег. Я поднялся на ноги.

– Крепись, Антошка… Половину склона мы одолели… Главное, держись крепче за мои плечи.

Я тронул его за руку. Мураш дернулся и покрутил головой.

– Принесите его сюда… – прошептал он. – И оставьте меня здесь…

– Не дури, Антон! – произнес я и схватил его за волосы, заставляя смотреть мне в глаза. – Даже тюрьма лучше смерти. Еще все можно исправить и начать жить заново. Тебе всего двадцать пять…

– Принесите его сюда, – повторил он. – А двадцать пять здесь ни при чем. Мне уже не жить…

– Антон, ты лопух!

– Нет, нет… Альбинос понял это раньше вас. Потому что у него очень было похоже… Если бы тюрьма могла оживлять людей, то еще был бы смысл. А так… Без денег я ничтожество, понимаете? Что вы мне советуете? Начать убеждаться в своей ничтожности заново?

Он склонился, обнял мою ногу и коснулся ее своим обезображенным лицом.

– Мне уже не доползти… Принесите, умоляю. Я ради него жил… Пусть он останется со мной… Так будет справедливо…

Как страшно выл ветер! Мы встречали ночь на огромном леденеющем склоне, посреди темных и мрачных гор. Мураш умирал намного быстрее, чем темнело. Я смотрел на то, как он обнимал закоченевшими руками чемодан, напоминая темный холмик, и его стремительно засыпало снегом, словно художник торопливо замазывал белой краской неудавшуюся фигуру… Я копался в своей душе, пытаясь найти хоть какие-нибудь чувства. Увы, не было ничего. Лишь страшная, бездонная пустота, вроде той, из которой сложилась жизнь жалкого, обнявшего чемодан человека. Смерть его была краше. Правда, я не знаю, кем, какой субстанцией стану, когда отправлюсь в мир иной. Может, какой-нибудь сытой бесплотной свиньей, заполучившей своим глубоким раскаяньем вход в царство божие, и буду порхать там в вечном блаженстве. Но если в моей усмиренной и обласканной душе останутся крохи человеческих чувств, то носить мне глубокий незаживающий шрам, и боль воспоминаний не отпустит никогда, превратив блаженство в непреходящую скорбь, и никогда, никогда не избавиться мне от нее…