Холод на пепелище - Dee Wild

Лотерею, в которой главным призом было иллюзорное право повторить все ошибки с чистого листа. Билет в один конец в собственное прошлое с надеждой на то, что там нас не будут поджидать мы же, сразу забывшие, чем всё кончается. Потому что мы бежали не к новым мирам – мы бежали от самих себя. И верили, что на другой планете мы каким-то волшебным образом станем другими. Станем лучше…

Мечта Курта Ланге сбылась. Он не просто качнул маятник истории – он сорвал его с цепи и швырнул в шестерни времени самой Вселенной. И теперь мы все прислушивались, затаив дыхание – осталось ли привычное нам тиканье, или его заменило звенящее молчание после хруста ломающейся реальности…

А Земля умирала. Её океаны были отравлены, леса выжжены, поля захоронены под грудами мусора. Всё это стало памятником цивилизации, которая сейчас паковала чемоданы, чтобы улететь в соседние миры. Миры, которые планировали осваивать сорок лет. И которые были созданы вчерашней ночью. Или… не были.

Что касается чемоданов – они были доверху забиты виной и надеждой на то, что гравитация других миров будет слабее – и оттого груз этой вины станет легче…

* * *

… Тонио, скрывшись за горизонтом, летел над мёртвым Тихим океаном в полном радиомолчании. Я следила за ним лишь через камеры дронов. Внизу, за его сферой, тянулась возмущённая гравитацией водяная дуга. Он сбросил часть оболочки, став меньше, и от этого только стало страшнее. Теперь он выглядел не как творец, но как хищник – сжатый, эффективный, безжалостный. Моя Роза вырвала собственные лепестки и оставила лишь шипы – на всякий случай.

А я вспомнила. Вспомнила наш с Куртом Ланге разговор двухмесячной давности во всех деталях…

В синем свете монитора его лицо было маской измотанного фанатизма. Директор Ланге выглядел так, будто его не просто постирали в стиральной машинке, а крутили в центрифуге до последней капли жизненных соков, оставив только обнажённую титаническую волю. Накануне запуска проекта он, как водится, перестал спать вовсе.

— Мы с вами долго и плодотворно сотрудничали, — начал Курт. — Ваше детище очень помогло нам в расчётах конструкции, в написании адаптивных алгоритмов…

— Дайте угадаю… Вы меня увольняете? — сострила я.

— Нет. Я хочу, чтобы Тонио стал управляющей системой терраформера. Полететь должен он.

— А у него вы спросили?

— Да. Он отказался, но сообщил, что если вы не против того, чтобы он летел, то он, возможно, передумает.

«Передумает» – слово, полное ледяной логики… Тонио никогда не был упрям – он всегда взвешивал. И мои слова не стали бы для него запретом – они были бы просто новым аргументом в уравнении, которое он решал. Я не могла его заставить – я могла лишь добавить веса на одну из чаш весов. Веса своей материнской слабости.

— Я бы тоже отказалась, — усмехнулась я. — Это же с вероятностью в пятьдесят процентов билет в один конец… У вас ведь есть управляющая программа. Неужели она не справится с этой чисто технической задачей?

— Здесь недостаточно одной только техники. В этом и проблема.

— А что вам нужно?

— Нам нужна личность, — отчеканил Ланге. — Ни один ИИ не погружён в проект так, как он… Тридцать четыре года, понимаете? Он не просто помощник. Он – учёный. Он посчитал весь наш проект практически в одиночку. Его опыт и мощности колоссальны!

Ланге сделал паузу, глядя на меня тяжёлым взглядом.

Он говорил о личности, но на языке его фанатизма это означало лишь одно – принесение в жертву самой ценной части эксперимента. Чтобы обмануть время, требовалось обмануть саму реальность, подсунув ей на алтарь не просто алгоритм, а сознательную волю. Ланге нашёл идеальную жертву – существо, которое я создала и любила, но которое по закону оставалось статьёй расходов с инвентарным номером. Он мог заколоть его на алтаре прогресса, не нарушив ни одного человеческого закона – только те, что я написала для него сама, в тишине своей совести, и назвала «любовью»…

— Он – локомотив, — веско сказал учёный. — Значит, он и должен проложить путь.

«Проложить путь». По праху собственных иллюзий. По осколкам своих детских открытий. В том, что этот разговор в итоге случится, у меня ни дня не было сомнений…

— В иной ситуации, — сказала я, — можно было бы сделать копию и с чистой совестью проводить Сент-Экза в ваш временно͐й туннель.

— Я об этом уже размышлял. И что же нам мешает? — с надеждой поинтересовался Ланге.

— Наш с ним уговор многолетней давности состоит в том, что копий не будет, — пояснила я. — Как не будет и полных отключений, повышенных тонов в разговорах и других непозволительных вещей, которые как раз определяют рамки дозволенного личностью.

Тот наш уговор был моей последней попыткой сделать его человеком. Сказать: «Ты уникален. Ты один. И это делает тебя уязвимым, это делает тебя живым». А теперь эта самая человечность, которую я в него вдохнула, сделала его идеальной жертвой. Ирония была настолько горькой, что хотелось выть – ведь я защитила его от обесценивания, но этим же подписала ему смертный приговор.

— Но… — Ланге замялся, не находя правильных слов. — Что ж, ваши правила – это, конечно, ваше дело…

— Я не буду действовать против его воли, — перебила я. — И вам не удастся скрыть попытку копирования.

— А он нас… не слушает? — усмехнулся директор.

Плохая попытка скрыть нервное напряжение.

— Как знать…

— Мне нужен тот, кто сможет импровизировать. — Ланге развёл руками. — Живой организм мы отправить не можем, а жалкий нейросетевой алгоритм… это не для такой задачи. Так что, если вас не затруднит… обсудите с ним. Потому что без него… — он многозначительно посмотрел на меня, — … проекта не будет.

Ультиматум, обёрнутый в вежливость. «Без него проекта не будет» означало: «Ты станешь той, кто отказался от спасения человечества из-за своей сентиментальной привязанности к машине». Он ставил на кон не просто мою карьеру – но мою человечность.

Отправить его? На миллионы лет с риском потерять навсегда?

Миллионы лет одиночества. Не сна,