Мертвый невод Егора Лисицы - Лиза Лосева

Лиза Лосева

Мертвый невод Егора Лисицы

Колесо, что ли, попало в яму на дороге? Автомобиль тряхнуло, и плечо дернуло, заныло. Разве может так не отпускать простой вывих? Я же врач, должен понимать, что нет. С болью снова пришел крик парохода, разворачивающегося от берега. Желтое пятно портфеля — протягиваю руку, но не успеть. И все летит куда-то: в воду, в воздух, к черту — кубарем. Все тот же сон. Когда я уснул? Так устал за тяжелый, как пудовая гиря, длинный день накануне, что даже назойливая вонь бензина и тряска стали снотворным… Спросонья показалось, что на автомобиль натянули белую простыню, — такой густой туман. Машина ползет еле-еле. Мой попутчик спорит с шофером. Требует ехать скорее, но в таком «молоке» это, конечно, невозможно.

Туман вдруг распался на обрывки — и с дороги в стороны, крича, шарахнулись чайки. «Дагерротипы проявляются под действием йодистого серебра, их изображение сравнимо с отражением в зеркале», — вспомнилось мне из статьи о фотографическом искусстве. Силуэты деревьев словно на негативе — проявившись из дымки, отразились в воде. И тут же пошли рябью, ветер приналег, дорога очистилась. Затопленные поля, бледная вода сливается с небом. В каналах мокнут грязно-рыжие камыши — ветер приминает их, низко окунает в воду.

— Развиднелось, дорога наладилась, теперь и поедем. — Шофер суетится, дергает ручку мотора.

Мой попутчик молчит, демонстративно глядит в окно, внезапно увлекшись супрематистским пейзажем: желтые прямоугольники и черные точки — поля и коровы.

— Где это мы? — Замерз я за ночь изрядно. Руки и ноги онемели.

Шофер явно рад, что я заговорил.

— На Костиной яме, — отозвался с готовностью. — Ночью ехали, и — дожь (так и произносит) как из ведра. Теперь вот туманище. Товарищ прав: езда медленная, но если пассажир повредится, то спросят с меня.

Он оправдывался, но не передо мной, а, свернув шею назад, перед моим молчащим попутчиком. Пожалуй, пассажиры и правда могут «повредиться»: дорога идет ямами, вода переполняет канавы, плещется как в ванне. Автомобиль скользит шинами, вязнет в лужах. Я вытащил карту, тряска мешала смотреть, однако нашел Костину яму между хуторами Дугино и Ряженое. В Ряженое нам как раз и надо. Шофер, держа руль, скосил в карту глаза.

— Тут вот, — не глядя ткнул и точно попал, — смотрите: лиман, а от него уже ерики идут. — Он показал на тонкие излучины каналов и добавил: — А вот тут хутора.

Я посмотрел. По карте выходило, что хутора разделяют поля. А на деле вокруг была только вода.

— Не ко времени выехали: вода идет, ее ветер гонит. Поганой силы на эту весну! Боюсь, и лодки не подойдут вас встретить — унесет. Да что лодка, утку сдувает, — шофер сунулся, показал пальцем. Стаю чирков, поднявшихся на крыло, ветер разметал по дальнему берегу ерика, как неосторожно рассыпанный табак.

От резкого рывка мы подались вперед, шофер ругнулся.

— Стоп машина! Дальше не пройдем — низовая дала. Если только на телеге…

Впереди виднелась дорожная станция, затопленная едва ли не по ступени крыльца. За ней мост, уходящий под воду. Я вышел размяться — ботинок тут же увяз в разбухшей земле. Ветер шуршал сухими водорослями, уцепившимися за ветки с прошлогоднего половодья. Шофер ушел и вернулся с местным мужиком в высоких сапогах.

— Дальше ходу нет, мостки унесло. — Мужик почесал за ухом, закурил. — У Семена два быка на острове остались, сунулся туда на лодке — без толку! Подойти не смог.

— Переждать надо, — снова сказал шофер.

Но мой попутчик настаивает. Холодно, резко. Шофер злится, курит в отдалении. Я подошел к нему:

— В тот день, когда девушка пропала, она из города возвращалась на вашей машине? Вас опрашивали, я смотрел записи. Но вы мне коротко расскажите.

— Да уж опросили. От и до. — При этих словах он почему-то попилил себе ладонью по горлу. — Но я, голубчик, вот те крест, ничего не видал! Ничего не знаю! Колесо свернулось. Народу набилось полный кузов, — тосковал он, поглядывая на двухосный грузовичок с низкими бортами. — У меня ж «АМО»[1], — шофер ударил голосом на «о». — На заграничной основе сделан. По здешним дорогам… не жилец.

Мой попутчик махнул мне, привлекая внимание. После длинных споров мужик согласился пригнать телегу. Она медленно — впряжен смоляной бык — движется, плывет. Мужик посвистывает, но ветер забивает звук обратно, и он, сплюнув, замолкает.

У самого берега нас ждала лодка. Мы погрузились и, оставив позади простор лимана, вошли в лабиринты каналов. Лодка закачалась на мелких частых волнах, попутчик схватился за фуражку, чтобы не унесло. Узкий ерик, впереди и позади одно и то же: бурые стены лохматого рогоза — непонятно, как ориентируется лодочник. Кажется, что стебли обвиты мотками веревок. Я присмотрелся: со стебля соскользнула змея и быстро поплыла в сторону лодки. Я отшатнулся.

— Гадюки. В этом годе их страсть как много, но в воде оне не жалют. — Лодочник шевельнул веслом в воде привычно, равнодушно.

Мой попутчик взглядом проводил гадюку.

— В Ряженом вас разместят. Нужно будет сразу разыскать местного фельдшера, — говорит он резко, отрывисто, откусывая куски слов. — Он должен вас встретить, но… человек ненадежный.

— Что же так?

— Мечтательный.

Он отвернулся, спрятав лицо от ветра. Попутчик мой, товарищ Турщ, откомандирован в этот район от ОГПУ. Встретил я его всего день назад в нашей ростовской милиции.

Что это был за день? Теплый. Если за городом весна была нерешительная, неверная, отраженная в воде, дробящей деревья и небо, то в городе, напротив, она готовилась вступить в полную силу. Тротуар чистый, сухой, твердый. Выставлены зимние рамы. Вечерами — трамвайные огни и гудки в порту. В подворотнях высвистывал свежий ветер, трепал афиши кинотеатров, где давали «Падение династии Романовых». В музыкальных классах открыли окна, и в шум улицы врывались обрывки арий из опер и оперетт. После мартовских мокрых метелей кирпичные стены отдавали теплую влагу…

По бывшей Скобелевской улице (теперь, конечно, Красноармейской) прошел строгим шагом человек в фуражке и с портфелем. Попетлял вокруг корпуса краснокирпичных казарм и остановился у невысокого здания. А потом вдруг шагнул и — пропал. Но советская милиция мистики не любит и запросто так исчезнуть никому не даст — человек ступил из круга фонарного света в темноту крыльца, потянул на себя дверь с табличкой, на которой значилось: «Доноблугро».

Я хотел его окликнуть, попросить придержать дверь — мешали горячие пирожки в насквозь промасленной бумаге, — но не успел.

У барьера