Машина Голдберга (Бомбист) - Александр Сергеевич Журавлев

Александр Журавлев

Машина Голдберга (Бомбист)

Я не театрал, хотя, как все интеллигентные люди, в театральный поступал, но вовремя признан был пнем, и отсеян. Тем не менее, тяга к сцене не отпала — захаживаю по возможности.

Мне нравится в театре. В карнавале людей тело наливается упругостью, спина выгибается, грудь колесит. Театр пробуждает в ценителе потаенные эмоции и чувства. Хорошая пьеса толкает на поступки, как кинофильм с Брюсом Ли или Цоем. Хочется творить чудеса и быть непобедимым.

Намедни встретил в фойе Раскольникова.

Ну, где еще?

Утомленный взгляд, несвежее каре кулисами обтекает развесистый трамплин носа, не брит дня два, и пальто в пол.

Подозрительность к каждой лишней фигуре у окошка администратора, вынуждает присмотреться к нему внимательнее. В голове включается Свидригайлов.

— А ведь он нервничает. Почему?

— Мы все тут нервничаем. Билетов-то нет пока.

— Согласен. И все же. Раскольников или актер?

Похоже пришел на дело. Подмышкой сверток (топор?), на ногах белые (слишком заметные) кроссовки (44–45 навскидку) — единственный минус. С такими ногами он должен заметно следить. И кровь если капнет, за версту видно. Значит актер. А если нет? Что за сверток? Вдруг там машинка адская? Бомбист!

Раскольников нашел кого-то в толпе, пятерней раздвинул волосы, кивнул. К нему подошла приятная девица, они поздоровались, поцеловались.

Свидригайлов аккуратно подошел ближе.

— Решился?

— Да. Согласился. Больно деньги хорошие.

Он поправил сверток.

Обычная бумага. Крафт. В такую цветы в магазинах закручивают. Держит легко. Значит, не тяжелый. Чего у него там? Смена белья? В театре? Подозрительно.

Или актер? На Депардье похож. Только не саранского периода, а времен вальсирующих. Красив, чего врать. Просто из образа не успел выйти. Да, и крупноват для Раскольникова, можно даже сказать, упитан.

Свидригайлов успокоился и вышел.

Тут и контрамарка организовалась, и мы отправились в буфет.

Там у них такая штука есть удобная. Можно на антракт напитки и столик заказать заранее. До спектакля.

Эти антракты в театре — ужас. Сущее зло для интеллигентного человека. Не то что купить, войти трудно. Минуту назад культурные люди вдруг превращаются в нервный извилистый хвост, способный ужалить, проткнуть, распять.

Лишь несколько счастливчиков и мудрецы, понимающие хронометраж искусства настолько тонко, что знают когда безболезненно покинуть зал, сидят и на хвост поглядывают, а хвост щетинится, брызгает в ответ ядом зависти.

Стоящие тянут шеи, торопят передних, передние же, желая насладиться захваченным олимпом сполна, стараются выговориться словно на исповеди.

А буфетчица не спешит. Это ее мир, ее чайка. Слова взвешивает аккуратно, отвечает с расстановкой и паузами.

Другое дело заказать заранее. Не надо стоять. Сидишь, вкушаешь, обсуждаешь. Кто, что. Быть, не быть. И главное, бесплатна услуга. Оплачиваешь заказ, и все накрыто.

Заказали. Шампанское, бутерброды и флотилию эклеров. Теперь можно в зал.

В партере людно, ложи пухнут. С балкона виснут студенты и служащие. Занавеса нет, декорации лаконичны, сцена наклонена к зрителям, чтоб режиссёрский замысел докатился до потребителя. Актеры играют с надрывом. Смело. Верю.

Верю, и чувствую, что действие близится к антракту. Музыка становится громче, а свет динамичен настолько, что приходится жмуриться. Отвернувшись, боковым зрением поймал плывущие по проходу кроссовки.

Он! — очнулся Свидригайлов. — Раскольников. И свертка нет. Бомбист.

Раскольников скрипнул дверью, шмыгнул в полосу света.

Свидригайлов быстро оценил ситуацию: Сверток под стулом оставил. Машинку часовую крутанул. Скоро антракт, народ начнет у входа толпиться и ага. Хитрый.

По телу прокатилась зима.

Я жену в бок толкаю, пошли отсюда, если жизнь дорога, а она отмахивается, сидит будто и не здесь. Как быть? Ведь двадцать лет вместе.

Извиняясь, сползаю в проход. Позволите? Зашикали. Ничего, вы еще потом спасибо скажите. Вот он — герой. Не побоялся.

Я выскочил в коридор.

— Куда теперь?

— Давай в гардероб. — торопит Свидригайлов

— Длинный такой, патлатый. Пальто не брал?

Старушка в школьной форме трет заспанные глаза.

— А тебе чего? Никто не брал. Мамаша ребенка увела, а патлатых не было.

Я к охране. Рассказать? Нет, рано.

— Друга ищу. Высокий, в кроссовках белых. Не видели?

— Вроде не было. В зале он, наверное.

В зале. Знали бы вы, что там у вас в зале. Где же он?

Бюст Станиславского кивнул в конец коридора. Эврика! Туалеты.

В мужском тишина. Кран подтекает, лампочка скоро перегорит, а так тишина. Можно даже сказать свежо. Стоп.

В дальней кабинке кто-то есть. Кто-то прячется. Вот он голубчик. Внешность меняет. И волосы — парик, и кроссовки специально заметные напялил. Артист.

Я включил воду, достал из кармана мелочь и уронил на пол пять рублей. Присел, глянул под дверцы.

В сей же момент дверь кабинки отварилась и на пороге возник спортивного вида мужик. Поправил галстук, словно не замечая, перешагнул через меня к раковине, намылил руки, сполоснул, закрыл свой и мой кран, и скомкав пару салфеток, вышел.

Бах! Я присел от страха. Громкий хлопок пронзил мое тело. За ним еще один. Бах!

За дверью зашумели, я в панике выскочил вон.

Теплый душный поток заполнял коридор. Мимо прошуршала манерная дама, и скрылась в соседней уборной. Бах! Дверь громко хлопнула ей в спину, заставив меня снова пригнуться. Словно за экскурсоводом за ней заскочил еще десяток, остальные, наткнувшись на невидимую преграду, цепочкой стали выстраиваться вдоль стены.

На мягких ногах я отошел в сторону, и найдя небольшую нишу спрятался в ней, соображая, что делать далее. Через коридор, поверх голов ожидающих дам, мне внимали фотографии актеров. Актрисы смотрели с надеждой, актеры с вызовом, а некоторые и с улыбкой. Не выдержал Олег Басилашвили:

— Прошляпил, Дукалис? Пропустил?

— Что ж делать-то? Теперь его уже и не сыскать в таком море.

— Иди к директору.

— К директору?

— А что? Надо же как-то все отменять? Звонить, вызывать. Собаку, роботов.

— Каких роботов, Олег Валерьянович?

— Таких роботов. Терминатора не смотрел? Иди давай.

В нише распахнулась дверца, и вытолкнула меня в коридор. Людской поток понес к лестнице, потянул вниз к фойе и буфету. К счастью, мне удалось ухватиться за перила, и отдышавшись, я стал взбираться наверх.

— У вас бомбист в зале!

Маленький кругленький человечек с облачками волос по бокам объемного черепа, аккуратно положил телефонную трубку, и заинтересованно наклонился ко мне.

— Здравствуйте. Бомбист?

— Да. В зале.

Человечек не без удовольствия снова взял телефон.

— Семен Михайлович, подойдите ко мне, пожалуйста.

— Откуда вы знаете?

— Раскольников принес. В белых кроссовках. Стоял со свертком был, а из зала без него выбежал.