Предчувствие смуты - Борис Михайлович Яроцкий

Сынок Никита! В связи с перестройкой врагов у нас теперь прибавилось. И пора уже защищать не Родину, которую разворовали, а свое кровное гнездо.

И вот мы с матерью решили: служба ваша — дело хорошее, но от нее никакого навару. Заканчивайте, на чем остановились, и поворачивайте оглобли к дому. Будем за жизнь сражаться единым гнездом. Я вот на одну ночь отлучился от поля, и меня спалили.

Сынок! Один я не уберегу наше кровное. Люди-то теперь не те — от жизни озверели. Каждый друг у друга что-то отнимает. А нам ничего отнимать не нужно — свое бы сберечь.

Сынок! Махни на контракт рукой. Дослуживать будешь дома.

Любящие тебя родители».

5

Трое суток носил Никита в кармане отцовское письмо. Был бы жив капитан Калтаков, он бы посоветовал… Капитан не любил советовать, когда дело касалось личной жизни подчиненного. «У тебя есть голова на плечах, — говорил он в таком случае. — Голова дана не только для того, чтобы носить панаму. Заставляй свою голову думать. Тогда и до умного додумаешься».

Задумался Никита: что ответить родителю? Прерывать контракт или же дослуживать до пенсии? Дослужишь — в сорок пять лет ты уже пенсионер — человек свободный. Хочешь — землю паши, если она у тебя есть, хочешь — иди на завод, если туда принимают пенсионеров. Хочешь — пропивай пенсию, пока не околеешь. Но в любом случае, будь ты хоть трижды алкоголик, тебя с почестями похоронит райвоенкомат. Похоронит, если у тебя есть соответствующая прописка.

Никита слышал, где-то в Подмосковье нашли труп человека. При нем оказались документы на имя Героя Советского Союза. Военкомат не стал устраивать похороны — Герой из другого района. Хоронили его сами гробовщики, даже для отпевания священника наняли. И священник отпевал бесплатно. Все-таки Герой Отечества. А Героя просто так не присваивают.

Никита до сегодняшнего дня думал о родителях, как обычно думают многие солдаты, когда дома все благополучно: ну, живут старики, вроде не бедствуют, соединили два пая — вроде довольны. Как-никак тридцать га. Руки-ноги есть. Работать умеют. В Европе, в той же Голландии или Дании, имея столько гектаров пахотной земли, сразу стали бы богачами. А что родителям еще нужно?

Никита к гектарам отнесся равнодушно. Среагировал Микола, когда узнал, что родители, как бывшие колхозники, получили землю по закону. Микола из Львова ударил телеграмму: «В аренду не отдавайте».

А чуть было не отдали. Бывший председатель колхоза Алексей Романович Пунтус настойчиво доказывал сельчанам, что у бывших колхозников в новых условиях самый верный путь к зажиточной жизни — сдача земли в аренду: «Ты лежишь на печке, смотришь телевизор, а во двор тебе везут пшеницу — арендную плату: кушай сам или продавай на рынке. Кто даже лет десять назад мечтал о таком чудесном коммунизме? Молчите. То-то же…»

Кто-то соблазнился, почувствовал вкус медового слова, отдал землю в аренду… тому же Пунтусу. Перевышки воздержались. Микола не велел. А он парняга умный, ни чета Никите, в институте учится.

По поводу поступка Никиты сослуживцы говорили: «Чокнулся прапорщик, собирается расторгнуть контракт. На разведку, на Украину подался».

Путь на Украину лежал через Воронеж. Не мог он вернуться на родину, не встретившись с Тамарой и маленькой кудрявой Клавочкой, не мог не постоять у могилы своего командира…

Сердце болело за людей, ставших ему родными.

6

Микола Перевышко с детства был помешан на металле. Отец копается у трактора, и он около него. Отец в кузнице ладит борону, и он там же. Отец гнет над спиртовкой рыболовные крючки, и Микола жадно присматривается, как у отца это ловко получается.

А однажды, уже в сентябре, когда грунтовые воды уходят вглубь, — Миколке было пять или шесть лет — отец чистил колодец и, к изумлению сына, вытащил похожий на бревно предмет. Когда смыли грязь, это оказалась завернутая в брезент винтовка. Если считать с войны, на дне колодца она пролежала не меньше двадцати лет. Кто-то ее надежно спрятал, залив брезент разогретой смолой.

Вечером, когда дети уснули, отец уединился в мастерской, освободил винтовку от брезента, начал вынимать затвор, но он так приржавел к патроннику, что пришлось окунать его в керосин. Затвор оставил в банке с керосином, а винтовку при помощи струбцины разобрал на части.

И тут отец заметил, что в мастерской он не один. За всеми его движениями жадно наблюдает Микола. Час назад он сделал вид, что зашел в свою спаленку и уснул, а спать ему вовсе расхотелось. Он догадывался, что отец тайком, когда все улягутся, займется находкой. И не ошибся.

— Почему не спишь? — грозно спросил родитель.

— Интересно. Это шо — ружье или винтовка? — в свою очередь заинтересованно спросил Микола.

— Винтовка.

— Всамделишная?

— Игрушечная.

— Игрушечную в колодце не прячут.

— Тогда валяй отсюда. Спи. Не то по шее схлопочешь, — грубо предупредил родитель и тут же прекратил возиться с находкой.

Он небрежно сгреб в мешок детали, оставил только затвор в банке с керосином. Сказал сыну:

— Завтра закопаю.

Но как Микола ни следил, отец не закопал винтовку ни завтра, ни потом. Затвор только перепрятал. А куда? Микола искал тайник — не нашел. Отец умел прятать. Он и деньги в заначку прятал. От матери. Отец любил пиво. В колхозную столовую привозили его не часто. Не выгодно было торговать: хлопот много, а денег мало. Иное дело — водка, продал десять бутылок — вот и выручка, и не надо с бочкой пива голову морочить. Так говорил отец, возмущаясь, что пиво опять не привезли. Отцу деньги требовались только на пиво. И Микола знал, что отец после каждой получки прятал заначку.

Деньги Микола, конечно, находил. Бывало, стянет из отцовского тайника рублик на мороженое. Мороженым с братом делился честно, но никому не рассказывал, даже матери, откуда у него монета. И брат его тайну никому не раскрывал, поклявшись по-слобожански: «Ей-богу, собака буду». За нарушение тайны следовала кара, какую назначит экзекутор, это или щелчки под нос, или же незаметно для взрослых достать из улья рамку с медом и утащить в леваду, где экзекутор устроит для друзей пиршество.

С годами забылось, что из