Ведьмино кольцо - Александр Руж

забавнее был. В старину вогулы Нуми-Торуму человеческие жертвы приносили, это было в порядке вещей и никем не осуждалось. Наоборот, поощрялось. Но с тех дней много воды утекло, народцы уральские и сибирские кровожадность поубавили, добрее стали или, как в книжках выражаются, гуманнее. Отказались от смертоубийств и заменили их лицедейством – чтобы все, как раньше, происходило, но без душегубства. Ладят они куклу из кошмы и лоскутьев, а вовнутрь человека сажают – это для пущего эффекта. Он блажить должен, культяпками сучить – будто ему и впрямь баклушку отсекают. Тогда Нуми-Торум поверит и ниспошлет благодать.

По крайней мере, очкарик нам именно так все обсказал. За детальность не ручаюсь, я в этих пережитках прошлого не мастак.

Смотрю, столичник Арсеньев заинтересовался. Он, пока этнограф языком чесал, раненому вогулу оглоблю перевязывал. Проворно так, со знанием. Молод совсем, лет тридцать с небольшим, но заметно: успел пороху нюхнуть и что такое фронт, знает не понаслышке. Уважаю.

Закончил он, значит, перевязку, вогула по плечу похлопал: извини, дружище, промашка вышла. И в наш с очкариком разговор свои две полушки вставил:

– А зачем вашим новым закадыкам милость Нуми-Торума? Они ее просто так выпрашивают или по какой-то конкретной надобности?

Очкарик чуток покочевряжился, перемолвился с вогулом на птичьем наречии и сообщил нам, что о таких интимных материях распространяться не положено, но для нас он сделает исключение. При этом обратился не к столичнику, а ко мне. Посчитал меня главным, и правильно.

– Видите ли, Евгений Павлович…

– Егор Петрович я.

– О! Простите, Егор Петрович, это профессиональная рассеянность. Когда вот здесь, – он постукал себя по лбу, – хранишь целую энциклопедию, банальностям попросту нет места.

Это я-то банальность? Ах ты глист!

– Что касается вопроса о жертвоприношениях, то Санка, – кивок в сторону вогула, – позволил мне дать некоторые пояснения, дабы избежать недоразумений, подобных сегодняшнему. Благословение Нуми-Торума необходимо вогулам для того, чтобы найти Золотую Старуху.

– Кого?

– Не кого, а что. Это кумир всей Западной Сибири, предмет поклонения в образе женской статуи с ребенком на руках. Впервые о Золотой Старухе упоминает еще в тринадцатом веке скандинавская «Сага о Святом Олафе». О! Иностранные исследователи считали ее изваянием римской богини Юноны, которое каким-то неведомым образом попало на Урал. Но уже в нашем столетии русский лингвист Трубецкой доказал, что это изображение богини-матери вогулов…

Тут и раненый наш заквохтал:

– Сорни-эква! Сорни-эква!

Очкарик милостиво на него поглядел, поддел ноготком окуляры.

– Санка подтверждает мои слова. Золотая Старуха – собственность его единоплеменников, их фетиш. К сожалению, никто в точности не знает, где она находится. Ее спрятали боги, да так надежно, что без гласа свыше отыскать невозможно. О! В отдельных устных преданиях говорится даже, что она обладает способностью самостоятельно передвигаться с огромной скоростью. Только что была в одном месте, а потом – глядь! – уже в другом. Вам знакомо понятие «дезинтеграция»?

Столичник губами пожамкал, проехался на буквах «р» – раскатисто, с выражением:

– Р-разумеется. Попадалось в литературе. Это когда объект р-разбирается на атомы и мгновенно собирается где-нибудь за тридевять земель. Кажется, у Митчелла в р-рассказе было. И у Конан Дойля.

Начитанный! А мне, лапотнику, и невдомек, что это такое – «дез-ин…». Как там дальше-то?

– Вот-вот! Но это все фантастика, я ее презираю и в отличие от вас читаю серьезные книги… О! – Очкарик шейку цыплячью вытянул, уж очень ему хотелось на нас сверху вниз посмотреть, подчеркнуть, что он великан, а мы пигмеи. – Золотая Старуха, если она наличествует в природе, сама собой перемещаться, конечно, не может. Но у нее вполне могут быть хранители, чьи функции передаются из поколения в поколение. Насколько законны их права? Вогулы полагают, что могли бы обойтись с ней не хуже. И любыми путями стремятся ее заполучить. Метод задабривания духов посредством обрядовых церемоний, бесспорно, наивен, но он представляет интерес для той области знаний, которой я занимаюсь…

– Сорни-эква! Акынь! – раскудахтался Санка. – Ворнэ!

– Он же вроде по-русски умеет, – заметил столичник. – Олимпиада говорила, что учит его и еще нескольких…

– Умеет, но от боли и переживаний все выученное растерял. Такое с ним бывает… О! Теперь понятно вам, Валентин Степанович, для чего этот цирк? – И очкарик поддел башмаком скомканную кошму.

– Понятно. Только я Вадим Сергеевич.

– Да какая разница! У вас еще остались вопросы или вы позволите нам удалиться?

Тут и участковый подошел – понурый, расстроенный. Впустую ельник исходил, вогулов как корова слизала. Еще бы! Они – мастера в лесу ховаться, это для них дом родной, клопа им в онучи. Я Птаху ругать не стал – не за что. Но и этих двоих – очкарика с Санкой – отпускать не хотелось. Имелись у меня к ним еще вопросы, однако продолжать тары-бары надо было не здесь, а в казенной обстановке, под портретом Феликса Эдмундовича. Там, глядишь, по-другому запоют.

А вслух я сказал:

– Куда это вы, братцы мои, намылились? С эдакой раной ваш Санка заражение крови схлопотать может, в особенности если знахари лесные начнут его подорожником пользовать и целебным дымом окуривать. Ему фельдшер нужен, а еще чистый бинт, вата и йод. Или вам, товарищ этнограф, все равно, что с ним станется?

Санка хваталку свою обмотанную покачал, как дитятю, и проныл: «Аю-аю!» Я вогульским не владею, но и без перевода ясно было, что ему больно.

Договорились, что все вместе едем в райцентр. Но вот незадача – таратайка у Птахи вмещала только троих. Я подумывал, не отправить ли его с очкариком и Санкой вперед. Ночи стояли теплые, мы бы со столичником развели на полянке костерок, нажарили сыроежек и пересидели бы до утра. У меня и фляжечка заветная со спиртом на поясе болталась. А на зорьке Птаха бы за нами приехал.

Однако Санка повернулся к лесочку, зыкнул по-особенному, и оттуда олень выбежал. Можно сказать, таксомотор по вызову. Очкарик с вогулом на него взгромоздились. Я предлагал Санке в мотоциклетную коляску сесть, но он – ни-ни! Тарахтелка наша и так его пугала, он к ней ближе чем на сажень не приближался. Сел, значит, на свою животину, поводья здоровой рукой подобрал, а очкарик за ним сзади пристроился – ему это, как я подметил, не впервой было, сидел, как арабский шейх