Змеиная верность - Анна Акимова

– Михалыча жалко! – уныло тянул Саша. – Не надо было ему вчера спирт наливать, может, жив бы остался…

– Да не угрызайся ты, Санек, – утешал Федька, – ты один ему, что ли, наливал? Да он пол-института доил!

– Спирт-то гидролизный был, понимаешь? Не было у меня вчера ректификата. Он обещал, что пить не будет, на компресс просил, для ноги. Выпил, конечно… Траванулся старик…

– Не выдумывай, Санча! – Федька старательно накалывал на вилку стопочку макарон. – Гидрашкой не отравишься. Я наш спирт Соньке Прощановой давал, она его на хроматографе прогоняла. Ничего там ядовитого нету… Ну сивушных масел перебор, но это мелочи… Словом, пей – не хочу! Я его сам сколько раз пил.

– У тебя, может, печенка луженая, а он…

– А его, между прочим, никто не заставлял!

– У него нога постоянно болела, протез неудобный. Только алкоголем и спасался.

– Вот и доспасался! Слушай, хватит скулить! Ему сто лет в обед было, твоему деду, он бы и сам скоро помер, без всякого спирта и без змей. А вот Ленка совсем молодая была. Ее тебе не жалко? Эх, как-кая баба была! Шарон Стоун!

В голосе Федьки так явно читались сладостные воспоминания, что Саша подозрительно спросил:

– У тебя что, было с ней что-нибудь?

– А то! – Федька хвастливо гоготнул. – У Ленки, считай, со всеми было, даже с Ивануткиным! – И он громко заржал, тряся длинными пегими патлами и взблескивая очками.

Саша тоже невольно засмеялся. Маленький Ивануткин был крупной Кашеваровой, что называется, «по колено».

Федька вытряс в стаканы остатки водки, конспиративно завернул бутылек в газету, чтобы не травмировать мать, которая нервно реагировала на вино-водочную тару, и засунул в мусорное ведро.

Они молча допили водку, и Саша спросил:

– Это что, у вас так принято в лаборатории, коллективная любовь?

Федька остро глянул на него.

– А тебе че, в лом? Тебе «чуйства» подавай, высокие отношения, царевну Несмеяну? Не понимаю я тебя, Санек. Да на твою Несмеяну без слез не глянешь. Ни рожи, ни кожи, ни титек.

– Федя, – задумчиво спросил Саша, – хочешь в морду?

– А че, давай, – не испугался Федька. – Закон джунглей – поел, попил, хозяину морду набил…

– За «поел-попил» спасибо, а за язык свой поганый схлопочешь.

– Очкариков не бьют! – пафосно воскликнул Федька. И, проникновенно глядя Саше в глаза, заговорил тоном заботливого папаши: – Я, Саня, за тебя беспокоюсь. Пойми, на баб нельзя смотреть снизу вверх. Они, если это почуют, на шею сядут и всю кровь из тебя выпьют. Как говорится, не сотвори себе вампира!

Саша молча, в упор смотрел на Федьку, и Федька под этим взглядом быстренько свернул с опасной темы.

– Как думаешь, Саня, чего Ленку к змеям понесло?

Саша подумал, что эту… «Шарон Стоун» без царя в голове могло занести куда угодно. Но говорить ничего не стал, только пожал плечами.

– Не-ет, Саня. – Федька поднялся и стал составлять грязную посуду в раковину. – Не-ет, что-то тут не то! Я тебе так скажу: Ленка к змеям не полезла бы даже под пистолетом. Она о них даже слышать не могла спокойно, прямо писалась от страха…

В окно хлестанул дождь. Порывом ветра капли дождя занесло в открытую форточку, и они густо окропили подоконник. Федька подошел к окну, захлопнул форточку и некоторое время стоял, вглядываясь в слепую темень. Потом задернул занавеску, вернулся к столу и, опершись руками о столешницу, навис над Сашей.

– Знаешь, Саня, – сказал он зловещим шепотом, – мне почему-то кажется, что Ленку кто-то убил!..

Лиза Мурашова и Людмила Пчелкина вернулись в этот день домой продрогшие и промокшие. Утром, собираясь на работу, оптимистка Людмила выложила из сумки зонтик, не захотела таскать лишнюю тяжесть по хорошей погоде. Поэтому возвращались они под Лизиным зонтом, под которым вдвоем было тесновато, и их изрядно похлестало дождем.

Подбегая к общежитию, они мечтали только об одном: сейчас они бросят сумки, схватят полотенца, халаты и побегут в душ, под горячую воду. Но их ждало жестокое разочарование.

В общаге стоял промозглый холод, казалось даже, что здесь холоднее, чем на улице, отопление давно отключили. Внизу вахтерша тетя Дуся сказала им, что горячую воду отключили тоже, и душевые не работают. А поднявшись в свою комнату, они совсем пали духом. Здесь было еще холоднее, чем в коридорах. В окно, опрометчиво расклеенное и помытое в один из тех теплых дней, когда кажется, что холода уже не вернутся, дуло так, что отлетала занавеска. Словом, все было плохо.

Людмила предложила сбегать в баню на соседней улице и хорошенько отогреться в парилке. Идея была хорошая, но, поразмыслив, они от нее отказались. Денег до зарплаты оставалось немного, а баня была непростая, с «наворотами» – сауной, бассейном, фитобаром, и билеты туда были дороговаты.

Поэтому поступили проще – достали бутылку коньяка, купленную для «красивой жизни».

Красивая жизнь у них происходила в субботу вечером, после всех домашних дел: уборки, стирки, глажки и приведения себя в порядок. Тогда на ужин готовилось что-нибудь повкуснее, варился настоящий, а не растворимый кофе, куда и добавляли коньяк, а из морозилки извлекали «полено» пломбира.

Под это получались классные задушевные посиделки с разговорами обо всем. Правда, в последнее время Людмила все разговоры сводила к одному – к «Пашечке». Это тяготило Лизу. Она считала Людмилину любовь безнадежной. Слишком взрослым, слишком опытным и значительным человеком был Павел Анатольевич Петраков для наивной Людмилы. Ну чем она могла его заинтересовать? Правда, недавно сбежавшая от Петракова жена Ольга была ненамного старше, но Лиза все-таки считала, что у Людмилы нет шансов. К тому же наблюдательная Лиза заметила, что в последнее время Петраков все больше сближается с Зоей. Поэтому разговоры о «Пашечке» она поддерживала неохотно и очень радовалась, когда к ним на огонек забредали Валера или Света Николашины и разговор сворачивал на тайны мироздания или общежитские сплетни.

Но сегодня была не суббота, на ужин был гороховый суп, в окно барабанил нескончаемый дождь, а перед глазами так и стояли два черных пластиковых мешка.

Надо было как-то налаживать жизнь.

Кастрюльку с супом поставили на плитку, и пока суп грелся, Лиза и Людмила быстро переоделись в шерстяные спортивные костюмы, которые так и не понадобились сегодня утром, натянули толстые шерстяные носки и свитера, отодвинули стол подальше от сквозящего окна, расставили тарелки и чашки, порезали хлеб.

Людмила разлила дымящийся гороховый суп, и под эту сомнительную закуску они выпили по полчашки коньяка.

Коньяк был хорошим. Он мягко стек в желудок, проник в сосуды и по ним добрался до каждой клеточки тела, наполнив ее блаженным теплом. Иззябшие щеки и носы заалели клюквой, все стало казаться не таким ужасным, а то, что произошло в институте – совершенно нереальным, будто приснившимся в дурном сне.