Пантера Людвига Опенгейма - Дмитрий Агалаков

Глядя в ее глаза, где снова, как и много лет назад, над зыбкими голубыми волнами взмывали в небо белые птицы, он стоял и не знал, что ответить ей. И тогда, положив руки ему на плечи, она снова прижалась к нему, тихо сказала:

– Не бойся, Давид, я прежняя Лея. Твоя Лея.

Они сидели в его кабинете, на диване. Давид все еще не мог отпустить ее руки.

– Теперь ты знаешь почти все, – проговорила она. – Я собираюсь вернуться в Пальма-Аму, в наш с тобой дом. И думаю увезти тебя с собой. Или… хотя бы попытаться это сделать.

– В письмах ты очень мало говорила о войне. И сейчас обошла ее стороной. Я видел твоего мужа лишь мельком, когда погиб Пуль. Каким он был, твой Верт Блонк?

Лея подняла на него глаза, грустно улыбнулась:

– Сильным, умным мужчиной. Мы встретились на фронте – это он узнал меня, не я. Их часть тогда возводила укрепления неподалеку от нашего полевого госпиталя. Каждое утро, просыпаясь, я находила на своем окне букет полевых цветов. Потом мы долго гуляли вечерами и я рассказывала ему о нас, о нашей прежней жизни, о Баратране. Он слушал мои рассказы как сказку – прекрасную, но сказку. А я так и не успела ему ничего показать! Нас обвенчал полковой капеллан, а еще через два месяца мы попали под бомбежку. Когда я совершала обход, а Верт ждал меня в нашем купе, тряхнуло вагон. Многие попадали, я ударилась головой, потеряла сознание. А потом вернулась. Он лежал в луже крови – Верт умер минут через пять, так и не придя в сознание. Потом много всяких ощущений смешалось воедино: смерть Верта и случайность того, что я избежала ее. Я возненавидела весь мир. – Лея сжала его руку. – Наверное, в письмах к тебе я была несправедлива, прости меня.

Он поцеловал ее ладонь.

– Все наладится, Лея, вот увидишь.

– Однажды ты уже обещал мне это. – Она поглядела ему в глаза. – Ты хочешь знать, люблю ли я его до сих пор?

Давид промолчал.

– Покажи мне дом, – попросила она.

…На втором этаже Лея остановилась у одной из стен, замерла.

– Этот триптих остался тебе от отца?

Давид усмехнулся.

– Нет, это мое приобретение.

Лея подошла ближе, присмотрелась.

– Собаки убивают овец, тигры – собак, а потом и друг друга. – Она оглянулась на Давида. – И никому никуда не деться из каменного мешка? Зловещая картина… Кто же автор?

– Роман Варонский. Когда-то этот триптих сам шел мне в руки, но я, глупец, отказался. Позже мне пришлось поохотиться за ним!

– А что это за картина? – Лея уже смотрела на дальнюю стену – там тоже было полотно. Она подошла к нему, точно нарочно расположенному в тени. – Тоже твой Варонский?

– Угадала, – кивнул Давид.

– И как объясняешь эту картину ты?

Давид пожал плечами:

– Маленький городок, ночь. Кто знает, что поджидает на ней загулявшего прохожего?

На темной унылой улице остановился человек. Казалось, он врос в мостовую. Его парализовал страх. И было отчего: ночь открывала свои врата, и тень гигантской кошки в прыжке уже вырывалась из темноты.

– Этот зверь – его судьба? – спросила Лея. – И смерть? – Но в голосе ее, скорее, прозвучало утверждение, чем вопрос. – Я права?

Давид не торопился с ответом. Он точно знал одно: зверь нашел того, кого искал. Еще одно мгновение, и он сомнет «загулявшего прохожего», раздавит его, вырвет из него душу.

Отвернувшись от полотна, Лея подняла на спутника глаза:

– Давид…

– Да?

– Как часто ты вспоминал о той иллюзионистке из Пальма-Амы, о госпоже Элизабет?

– Никогда, – не сводя глаз с полотна, ответил он. И улыбнулся. – Ты же сама попросила нас об этом. Помнишь?

– Я вижу ее по ночам, – призналась Лея. – Видела все эти годы.

– По ночам – это не страшно, – сказал Давид. – Идем, я покажу тебе еще кое-что.

Когда они вошли в залу с потолком, открывавшим небо, глаза Леи потеплели. Она даже подняла руки, точно хотела коснуться редких облаков, проплывающих над Галикарнассом.

– Здорово, – прошептала она. – Точно в доме Огастиона Баратрана… Как давно все это было, Давид…

Он взял ее руку, сжал в своей.

– Ты хочешь знать, что в моем сердце? – спросила она. – Я свободна, Давид, и я хочу любить.

Помедлив, он спросил:

– И я могу поцеловать тебя так, как целовал раньше?

Она улыбнулась ему, скорее печально, чем светло, провела рукой по его щеке.

– Ты просто обязан будешь это сделать. Последнее время я думала только об этом. И желала только этого.