На что способны блондинки - Николас Фрилинг

Глаза Трикс были полны слез.

— Ужасно, я открыла газету, а ведь дня не проходит без чего-нибудь ужасного, и мне бросилось в глаза это, но когда речь идет о ком-то, кого ты не знаешь, то это как-то не задевает за живое, правда, милочка? А тут у меня сердце в груди перевернулось. Я выронила газету и закричала. «Вилли, — закричала я, — иди скорее!». Целый день мне кусок не лез в горло… я дала покупателю сотню сдачи вместо пятидесяти, у меня руки дрожали. И мне так хотелось, чтобы вы были здесь, чтобы я могла вам сказать, милочка, у нас случались ссоры, но я говорю — страдания все смывают.

— Я был в таком гневе, — подхватил Вилли, — и весь день думал: попадись мне тот, кто совершил этот грязный, подлый поступок, вот так выстрелил в спину, попадись он мне в руки — да, schat, думал я, жаль, что я не во Франции, и все такое, где у вас до сих пор есть смертная казнь и все такое. Для таких людей годится только одно — голову с плеч. Я говорил всем, кто приходил: Пит Ван дер Вальк был моим соседом по этому кварталу двадцать лет, нет, вру, тридцать лет; мы выросли вместе, и не было человека честнее его, нет.

«Какая же я дрянная баба, — подумала Арлетт. — Эти люди ни о чем другом не помышляют, кроме как выказать мне свою сердечность, любовь и преданность. Я пришла, думая о словах вежливости и рукопожатии с двумя свиньями, которые никогда не думали ни о чем, кроме денег, а сама такая холодная и эгоистичная, что мне это просто никогда не приходило в голову. Взять хотя бы schatje, ее слезы совершенно искренни, они — от непосредственности и простоты, а я вообще если и способна плакать, так только от унижения и стыда».

А Трикс продолжала:

— Вы устроили похороны в узком кругу… Вилли, там покупатель… и я вас не виню; я хотела прийти, я бы пришла, но я вас не виню, человек хочет побыть наедине со своим горем и все же, моя милочка, когда друзья стоят рядом с вами, это иногда хорошо, поделиться с другими вашей ношей, а она, видит Бог, достаточно тяжела. Ну разве это не чудесно, милочка, это просто великолепно, что вы вернулись побыть немного в своем старом квартале, и вы увидите, что мы не забываем наших соседей, милочка… что бы там ни говорили, это Амстердам… может быть, у нас и есть хиппи и тому подобное, грязный, волосатый, отлынивающий от работы сброд — вот что это такое, — но мы люди без затей и говорим то, что думаем. Вы еще побудете тут денек-другой, милочка? Приходите сегодня вечером на чашку кофе, обязательно.

— Я остановилась у своей прежней соседки снизу — да, я надеюсь пробыть здесь несколько дней. Кстати, я вспомнила, что зашла купить кое-что для нее. О, я бы с удовольствием зашла выпить чашечку кофе, но, боюсь, сегодня вечером я не смогу.

— Тогда завтра, — твердо сказала Трикс. — Приходите завтра, и я покажу вам квартиру; ее недавно всю заново отделали, там такая красотища, и мы посмеемся над старыми временами. Помните то время, милочка, когда вы говорили, что бифштекс — из конины, а бедный старина Вилли так бесился?

— Я приду завтра, — пообещала Арлетт.

— Вы не забудете? — почтительно спросила Трикс, подразумевая: «Вы не станете слишком задирать нос?»

— Не забуду, — пообещала Арлетт абсолютно искренне и была заключена в объятия. — Однако я не должна забывать о данном мне поручении; мне нужно «сладкое мясо».

— «Сладкое мясо», конечно, я бы и сама его принесла, но, — прошептала Трикс, — мне нужно вернуться в кассу, милочка; вон та старая кляча ждет, чтобы меня отчитать; а вы спросите у Вилли.

— «Сладкое мясо»? — переспросил Вилли, как будто никогда о нем не слышал, — телячье «сладкое мясо»? Да ведь вы знаете, дорогая, оно все без остатка уходит во Францию.

— Вилли! — предостерегающе раздалось из кассы.

— Вилли! — сказала Арлетт, потрясенная.

— Да, конечно, schat, ты ведь знаешь, что это я так шучу. Как раз так случилось, что оно у меня есть; пойдемте-ка в морозильник.

— Нет, — сказала Арлетт. Теперь, когда она овдовела, Трикс это пришлось бы не по душе! — Там слишком сквозит, к тому же я вам доверяю.

— Ладно, ладно, — сказал Вилли, в восторге от мысли, что она подозревает его в желании поцеловать ее в морозильнике. — Это что-то новенькое, ха-ха.

— О, чудесно, дорогая, — радостно проговорила Бейтс. — Я действительно люблю такое мясо, а этот мясник всегда выдумывает, что его отправили во Францию. Ты ведь знаешь — он придерживает его для покупателей с черного рынка; чтобы заполучить такое мясо, понадобилась ты. Вкусно — вот уж я полакомлюсь. Иди наверх, погости там, лапушка моя. Уверена, что ты хорошо проведешь время.

Так Арлетт и поступила.

Она приехала в Амстердам без каких-то четких намерений. В поезде, по дороге сюда, она думала — вероятно, так, как это свойственно помешанным, — о множестве людей, которых знала в Амстердаме. Людей, которые будут рады, если она у них остановится, дадут ей прекрасный совет, посочувствуют и помогут, употребят свое влияние… То-то и оно — вот почему она забраковала их всех, одного за другим: все они были «важными господами», высокоинтеллектуальными, с натренированными мозгами и способностью к логическим рассуждениям, а зачастую с разными полезными связями в официальных кругах, черт возьми. Вот поэтому-то они и не подходили. Она не хотела иметь что-то общее с полицией и считала это оправданным. Но многие из этих людей не имели к полиции никакого отношения: так чем же тогда они не подходили? Она не знала; просто они вторглись бы в ее смятенную душу, побудили делать вещи, вероятно, очень разумные, но которые она не хотела делать. Они бы видели ее проблему в ложном свете, хуже того, забрали бы ее у нее и приглаживали. А это ей было совсем ни к чему…

Итак, чем она располагала? Старая матушка Контрапункт. Добрая, безусловно, и по-своему достаточно проницательная. Но не то, что можно назвать таким уж блестящим союзником при разгребании завала, по поводу которого полицейские высказались: «Ну, вообще-то мы не думаем, что в настоящее время еще какие-то действия могли бы принести ощутимую пользу; мы считаем, что время все расставит по своим местам и терпение будет вознаграждено».

А кого она еще знала? Сочувствующих соседей по кварталу, которые любили Пита, — Трикс и Вилли, например.

Она попыталась как-то объяснить это Дэну и Хилари де Ври.

Арлетт с первого взгляда прониклась к ним симпатией и надеялась, что понравилась. Они все поняли и не задавали никаких ненужных вопросов. Эти люди были напрочь лишены суетливости; имели в запасе неограниченное время, не подскакивали беспокойно из-за неопорожненной пепельницы. Еда была хорошо приготовлена, за исключением риса, который подали на стол, когда все испытывали голод, а не после того, как насытились. А пока были напитки, разговор, праздность — чего же еще желать? Они беседовали о кулинарным искусстве, как и все художники, Дэн интересовался кулинарией и придерживался твердых взглядов на этот счет. О запахе глины для ваяния. О том, как Арлетт обустраивала квартиру, когда та принадлежала ей. Хилари тоже никак не могла подыскать подходящее место для швейной машинки, кто-то то и дело о нее спотыкался, прямо беда с ней. Никто не понукал ее, никто не говорил: «Да вам нужно разобраться в самой себе — вас нужно организовать». Дэн сидел и морщил свой чудной коричневый лысый лоб, встряхивал головой, поклевывал орешки, стрелял вверх-вниз светлыми маленькими птичьими глазками из-за стальной оправы. Хилари, неспешная в движениях, довольно массивная молодая женщина со спокойными движениями, с квадратным заурядным лицом, с неряшливой мальчишеской прической и полным отсутствием вкуса в одежде, покуривала и почти ничего не говорила. Она могла бы быть одной из этих безмятежных особ, чье основное предназначение, как кажется, обеспечивать стержнем других людей, у которых его нет, если бы не очевидный ум, который озарял все вокруг, и безупречная вежливость, с которой она всегда прислушивалась к доводам других людей, прежде чем открыть свой собственный рот. Арлетт обнаружила, что она потихоньку раскрепощается, освобождается от пут, обретает способность сказать что-то о характере своего мужа, образе его мыслей, о его подходе к проблемам.