Московский полет - Эдуард Тополь

Я шел в ночной бар на Ратушную площадь с твердым намерением напиться. Потому что теперь, когда я знал, что Аня прилетит утром, когда я нашел ее (или она – меня), – я стал бояться этой встречи. Двадцать четыре года она была моим фантомом, символом, «Бегущей по волнам» и русалочкой. Но что, если от нее остался только голос? С чем я буду жить дальше? Во всех моих фильмах и романах главные героини носили ее имя и были ее портретами, даже если я пытался сделать их совершенно на нее непохожими. Как же я смогу писать дальше, если и этот последний стержень моей жизни рухнет завтра утром?

Под крышей ратуши горели яркие прожекторы, их свет отражался в каменной мостовой, лоснящейся после дождя. По Ратушной площади гуляли иностранные туристы, и два конных фаэтона катали последних пассажиров. Перед входом в бар стояла небольшая толпа, я подумал, что это очередь в бар, но оказалось – это прохожие окружили трио уличных музыкантов.

Эти три молодых гитариста сидели на тротуаре, на складных стульчиках, играли на гитарах и пели. И в тонкой, грустно-лирической тональности их удивительно слаженного, как у битлов, пения, было что-то такое, что заставляло останавливаться всех прохожих. Я разглядел в этой толпе Питера Хевла, Нормана Берна, Монику Брадшоу, Горация Сэмсона. Я подошел к ним и стал рядом. Молодые гитаристы – все трое светловолосые, в белых рубашках и дешевых джинсах – пели о том, что их Эстония, как рыба в сетях, погибает в советской неволе, но – «я пью русскую водку, и мне теперь все равно!…» Что эстонских детей заставляют молиться Ленину и Марксу, но – «я пью русскую водку, и мне теперь все равно!…» Что эстонских парней забирают в Советскую Армию и там насилуют и избивают до смерти, но – «я пью русскую водку, и мне теперь все равно!…». Что эстонские реки отравлены русскими заводами, но «я пью русскую водку, и мне теперь все равно!…».

А перед гитаристами, на мостовой, лежала солдатская каска с табличкой «HELP ESTONIAN NATIONAL REVIVAL [Помогите эстонскому национальному возрождению]». В каске были деньги – рубли, доллары… – Они молодцы! – сказал Питер Хевл. – Я не понимаю, о чем они поют, – сказала Моника. – Но играют они замечательно!

Я перевел им содержание песни. Потом мы бросили в солдатскую кассу по несколько долларов и спустились в бар. Там, в подвале, под низкими каменными потолками гремела совсем другая музыка – хард-рок. В центре на небольшом пятачке колыхалась трясучая медуза танцующей толпы. За столиками и у стойки бара теснились иностранные туристы и эстонская молодежь.

Наша делегация оккупировала целый угол рядом с входной дверью и, судя по расстегнутой до пупа рубашке Роберта Макгроу и беленькому, в росинках пота носику Дайаны Тростер, количество выпитых ими дринков давно перевалило за полдюжины.

Меня втиснули на деревянную лавку между Дайаной и Мичико Катояма, и я стал догонять Макгроу двойными порциями водки. Потом, захмелев, пригласил Мичико танцевать. Меня давно интересовало, почему она проявляет ко мне интерес, а теперь как раз представился случай это выяснить.

– Ты действительно хотела бы ехать со мной в одном поезде? – спросил я ее во время танца с хмельной русской прямолинейностью. Она улыбнулась:

– Вы такой ребенок!

И легким сопротивлением локтей – так, как это умеют делать в танце светские дамы, – дала мне понять, где мне держать мои руки. Я понял. Спросил:

–Ты замужем?

– Конечно! – сказала она. – У меня две замужние дочери!

Я удивился. По ее кукольному личику вы бы никогда не сказали, что ей больше 40 лет.

– А ты знаешь секрет семейного счастья? – сказал я.

– Нет. А ты знаешь? – спросила она.

– А в буддизме есть какие-нибудь заповеди для счастливой семейной жизни?

– О, конечно, есть! Если тебя это действительно интересует, я пришлю тебе пару книг на эту тему.

– По-японски?

– Нет, по-английски. Я слышала, ты будешь писать для Tokyo Readers Digest. Это правда? Это очень престижный журнал в Японии. Как ты собираешься пронести свои блокноты и кассеты через таможню?

– Что значит «как»? Что ты имеешь в виду?