Пятое сердце - Дэн Симмонс

И у Генри Адамса, и у Джона Хэя в домах были установлены телефоны. Хэй пользовался своим постоянно, особенно когда Госдепартаменту требовались консультации. Адамс, хоть и недолюбливал телефон, довольно часто звонил Джону Хэю в соседний дом. По сути, они разговаривали через две стены, и – учитывая вечные помехи, треск и путаницу в соединениях – им, вероятно, проще было бы перекрикиваться в открытые окна.

– Вы пытаетесь отвертеться от сегодняшнего званого обеда, Генри, – сказал Хэй, после того как минуту или две слушал Адамса.

Была уже суббота, вторая половина дня.

– Мне не кажется, что я очень украшал ваш прошлый обед, – ответил Адамс. – Людей, которые постоянно пребывают в упадке духа, не следует приглашать на веселые светские собрания.

– Тогда девяноста трем процентам из нас пришлось бы сидеть по домам, – возразил Хэй.

– И качество разговоров выросло бы тысячекратно, – сказал Адамс.

– Верно, Генри, верно. Но все равно приходите. Будет самый простой обед в чисто мужском обществе.

– А куда исчезли милые дамы, включая вашу дочь Хелен?

– Нанни Лодж, Хелен, Клара и Эдит Рузвельт – она ненадолго приехала в город с мужем – наливают кофе на благотворительном гала-мероприятии, которое «Дочери Американской революции» дают в пользу ветеранов Гражданской войны, – ответил Хэй.

– Где оно проходит в этом году?

– В ротонде Капитолия.

– Они либо замерзнут, либо сварятся, – заметил Адамс.

– Вероятно, и то и то.

– Лиззи Камерон тоже раздает торт старичкам?

– Нет, сегодня она идет в оперу, – ответил Хэй.

– С Доном?

Хэй рассмеялся:

– Когда последний раз Лиззи сопровождал в оперу или на другое культурное мероприятие ее муж Дон?

– Тогда кто ее ведет? – спросил Адамс.

– Ее кузен, как его бишь. Почтенный джентльмен, который в ноябре на большом балу у Вандербильтов своим занудством замучил всех до смерти.

– Вы упомянули Эдит Рузвельт, а значит, на холостяцкой вечеринке будет и Малыш, – сказал Адамс. – Вы правда собираетесь вновь выпустить Тедди и Гарри на одну арену?

– Малыш терпеть не может, когда его называют детским именем Тедди, – напомнил Хэй.

– Он так же терпеть не может, когда его называют Малыш, но нам готов простить даже это. Так вы правда собираетесь снова усадить Гарри и Тедди за один стол?

– Тедди горячо раскаивается в своих словах и вообще в том, что за нашим прошлым обедом вел себя грубо, – ответил Хэй.

Теперь рассмеялся Адамс:

– Не припомню случая, чтобы Теодор Рузвельт высказывал сожаления в том, что кого-то обидел, зарезал или застрелил.

– Верно, – признал Хэй. – Однако после некоторых размышлений – возможно, не своих, а Эдит – он счел, что не вполне уместно было называть лучшего писателя Америки бабой и трусом.

– Лет пятьдесят назад все было бы куда веселее, – произнес Адамс. – Да хоть бы и тридцать лет назад. Секунданты уже выбирали бы место и смазывали пистолеты.

– Гарри, на мой взгляд, скорее фехтовальщик, – сказал Хэй. – А право выбирать оружие было бы у него.

– Фехтование словами. Острыми и меткими, как ни у кого.

– Однако Тедди правда сожалеет и просит, чтобы ему дали возможность показать: он может вести себя прилично, – настаивал Хэй. – И он просит вас быть свидетелем его хорошего поведения.

– Я помню, когда он последний раз хорошо себя вел, – ответил Адамс. – Это было не то в семьдесят третьем, не то в семьдесят четвертом.