Провокатор - Сергей Валяев

— Почему? — удивлялся я.

— Потому что! Это… это не деньги.

— Как вы смеете это… это… приравнивать! — возмущался я.

Хотя немытый Колозюк был совершенно прав: всего лучше обеспечивают свободу человека — деньги. И чем больше у тебя радужных госзнаков, тем радужнее настроение, и на три простые буквы можно послать весь окружающий тебя вымороченный абстрактными идейками мирок.

Зарплата у нас шла через неделю, и поэтому секретаря Колозюка мне было сложно отправлять туда, откуда он пришел. А пришел он из своего кабинета. Там он приставал к артисткам, ищущим работу. И не исключено, что и к актерам. По моему мнению, это самое подлое дело: использовать служебное положение в столь корыстных целях. Но, между прочим, Колозюк считался лучшим специалистом — по специальности гинеколог Мельпомены? — и его геральдическая фоторожа красовалась на Доске почета.

Впрочем, отвлекаюсь — нечистоплотный секретарь первичной партийной организации бросился за помощью к руководству. И руководство изрекло:

— Нужно усиливать воспитательную работу — и трудовую, и нравственную, и идейно-политическую.

И собралось партийное собрание — все жаждали посмотреть, как будут воспитывать т. Александрова А.А., то есть меня. Что-что, а воспитывать у нас умеют, особенно Общество спасения на водах. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего, краеугольный закон нашего общества.

По делу Кулешова проходили три свидетеля. Первый — начальник котельной, где и было совершено ужасное преступление. Начальник был человеком, очевидно, в меру пьющим, хитроватым и добродушным.

— Ах, как же так, Александр-Александр? — горевал он. — Подвел, брат, подвел. Я тебе, однако, такое доверие оказывал, а ты? Не оправдал доверие. Нехорошо.

— Отвечайте только на вопросы! — рычал судья.

— Так ведь подвел, подлец!

— Еще раз: я вам вопрос — вы мне ответ! — страдал судья.

— Ответить — пожалуйста! Как перед Богом. Но могу сразу сказать: подвел!

— О-о-о!

— Истину говорю: подвел.

— Вы можете помолчать, свидетель? — взъярился судья.

— Могу.

— Ну и молчите.

— Так вы же интересуетесь?

— Вам сколько лет, свидетель?

— Так я уж на пенсии. Третий год в котельной как.

— Вы принимали на работу подсудимого?

— П-п-подсудимого?

— Да!

— Нет!

— Как это — нет? Если на предварительном следствии…

— А-а-а? Шурку Кулешова я принимал. Было дело. Только тогда он был не подсудимый. Если бы он был подсудимым…

— О-о-о! Я больше так не могу работать! — вскричал судья. — Объявляю перерыв, сучьи вы дети!

М. ждал — он не любил ждать. Он был слишком занят делом, чтобы терять время на бесплодные ожидания. Ему оставались, он знал, жалкие минуты в этой инфекционной жизни — и ждать?

— Сюда Городничиху! — возопил он. — Помреж, где она?

Помреж тут же осторожно выглянул из-за пыльного занавеса, поморгал отварными преданными глазками:

— Они-с отказываются.

— Что?

— Они требуют прощения-с. От вас.

— Зинаида! Прекрати! Мое тер-р-рпение не бесконечно… Чер-р-т!

Зинаида вышла на авансцену, она вышла спокойная и невозмутимая, она появилась и сказала:

— Просите прощения… за свое… хамство…

— Зинаида, что за комедия такая?

— На колени! — И беспрекословный жест руки.

— Чего, сударыня?

— На колени, на колени!

— Извиняюсь. Не могу-с… У меня… У меня костюм… новый!

— На колени!

— Это черт знает что!.. Когда здесь последний раз убирали?

— Я жду.

— Господи! Прости наши грехи! — М. плюхается у столика. — Ну? Все? Простила?

— Теперь ко мне… Нет-нет, на коленях!

— Ну, это слишком… Это уже в некотором смысле…

— Если вы!..

— Ну, хорошо-хорошо! Черт!.. За что мы уборщице платим?

— Ко мне!

— Прежде чем радоваться падению тирана, проверь, кто его сверг! Двигается на коленях по центральному проходу партера.

— Так. Хорошо-хорошо. Замечательно!

— Ты еще издеваешься? Ну-ну… Над кем? Над своим Богом?

— Ползи-ползи, червь!

— Куда? Я уже приполз. — Стоит у сцены. — «И не поймешь, кто жертва, кто палач на полотне художника».

И смотрит снизу вверх на нее, привилегированную им и судьбой. И она, родная и близкая, неожиданно ныряет и, скользнув в красивом барском платье по доскам, оказывается лицом к лицу с ним:

— Ты мой палач! Ты самый лучший в мире палач! А я твоя жертва!

Чрезвычайное партийное собрание проходило в лучших традициях периода прошлой реконструкции — в какой-то момент я даже пожалел, что поимел счастье выклюнуться в этот праведный мир. По словам моих же товарищей — я нравственный переросток, зарвавшийся политический хулиган, враг трудовой дисциплины, авангардистская штучка, барчук, восьмушка, циник, фразер, внутренний эмигрант, хер с горы, остряк, солитер, последняя буква алфавита, гидра мирового империализма, моветон, дисбаланс, довесок, хлыщ, гаер, глаукома на глазах коллектива, чистоплюй, шут, дезорганизатор производства, идеологический диверсант. А что же я? Я все это безропотно слушал и рассматривал обувь присутствующих. Я ошибся, как-то говоря, что все члены нашего трудового коллектива носят только отечественную обувь. При более пристальном рассмотрении выяснилось, что почти все женщины управления предпочитают импортную обувку. Но почему-то на их добропорядочных ножках она, приобретенная за валюту, выглядела как отечественная. Наверное, наши женщины настолько высокопатриотичны, рассуждал я, что делают все возможное… И здесь меня отвлек голос начальника управления Поцгородинского:

— Чему это вы улыбаетесь, Александров? Вы осознаете?..

— Осознаю, — признался.

— Что осознаете?

— Все!

— Что — все?

— Все, что надо осознать, козел.

— Как вы сказали?

— А вот так и сказал!

— Мне стыдно, что вы работаете под моим началом.

— Мне тоже, козел.

— Товарищи! — замитинговало руководство. — Наше отношение к тем, кто ведет себя недостойно, нарушает нормы нашего общества, было, есть и будет непримиримым. Это я вам говорю, блядь! Никаких поблажек и никому, когда речь идет о чести и авторитете…

Старушка, которая была второй свидетельницей по кулешовскому делу, плохо видела, толком не слышала и говорила безумные речи: