Порочный круг - Майк Кэри

Фанке принялся ощупывать мои карманы. Ну и дыхание у него, слушать страшно: звук высокий, растянутый, неровный, с каким-то журчащим эхом, недвусмысленно показывающим, что жизненно важная жидкость попала куда не следует. Антон проверил куртку, джинсы и, не обнаружив ничего, еще сильнее ткнул пистолетом в щеку.

— Где медальон?

— Полагаю, в церкви, — неуверенно ответил я. — Да, точно, на престоле!

Ствол больно царапнул скулу: Фанке снял пистолет с предохранителя.

— Тогда, думаю, тебе конец!

Кому-то из нас действительно пришел конец. Мне послышалось, будто треснул тончайший шелковый шарф, а через секунду на мостовую с грохотом упал пистолет. Повернув голову, я увидел, как Антон замер — фиалковые глаза чуть не вылезли из орбит от удивления, — и сделал шаг назад. Красная мантия неплохо скрывала пятна, но кровь сначала закапала, а затем полилась на мостовую. Меж черных камней побежал багровый ручеек. Трясущейся рукой Фанке схватился за левый бок — там, на мантии, словно по волшебству, появились три параллельные прорези. Однако кровь убедительно доказывала: это не волшебство, а сквозные колотые раны, нанесенные сзади.

С губ Антона слетел недоверчивый смешок, а потом какой-то невнятный шепот, вероятно, сатанистский аналог «Прими, Господи, душу мою…» Сложившись, как аккордеон, хотя я ни разу не видел истекающих кровью аккордеонов, Фанке упал на мостовую и ударился головой о камни с такой силой, что мог запросто проломить череп, только это его уже не беспокоило.

Цукер, по-прежнему в звериной ипостаси, перескочил через тело и уставился на меня бешеными глазами. Бедняга наступал только на три лапы, а четвертую, переднюю, поджимал к груди. Наверное, он сидел на корточках, когда ударил Фанке сзади, и, пробив ребра, искрошил внутренние органы.

Чтобы увести Цукера от Пен, я нерешительно шагнул вправо. Loup-garou — следом. Из пасти тоненькой струйкой сочилась кровь. Да, мой старый друг явно не в лучшей форме, и дело не только в пулевом ранении… Длинные тонкие когти скользили по мостовой, словно ему было трудно стоять. И все-таки Цукер с утробным рычанием двинулся на меня, темные глаза сузились в предвкушении убийства.

Я продолжал пятиться и менять направление, и Цукеру, дабы не терять меня из виду, тоже приходилось поворачиваться. Его движения становились все медленнее и скованнее. Грудь вздымалась судорожно, но абсолютно беззвучно — я слышал лишь скрип сведенных челюстей.

— Знаешь, какая компания является крупнейшим в мире потребителем серебра? — вполне дружелюбно поинтересовался я.

Цукер не ответил. Еще одна лапа подогнулась, и он, будто в глубоком поклоне, осел на камни.

— «Истман Кодак». Их продукция и превратилась в дым, которого ты надышался.

Бешеные глаза закрылись, но грудь продолжала ходить ходуном. Возможно, от яда Цукер и не погибнет, но сегодняшняя битва для него окончена.

Я вернулся к Пен. Откуда ни возьмись, накатила дурнота, и пришлось опуститься на корточки. Я еще сдирал изоленту с запястий подруги, когда из церкви вышла Джулиет.

За ней в некотором отдалении следовали два боевика Гвиллема. Дула автоматов смотрели в спину суккуба, но использовать их боевики не решались: наверное, видели, что она сделала с По, и, надеюсь, трезво оценивали собственные шансы.

Однако Джулиет выглядела не лучшим образом. Она тоже надышалась серебряного дыма, полезного ей не больше, чем Цукеру. Конечно, другим металлом в виде пуль сорок пятого калибра ее не ранили, поэтому в отличие от loup-garou она до сих пор держалась на ногах. Хотя если присмотреться… Чувственные губы скривила страдальческая гримаса, соблазнительное покачивание бедрами вряд ли было стопроцентно намеренным.

Приблизившись ко мне, она с некоторым любопытством взглянула на связанную Пен.

— У тебя что, новое хобби?

— Черт подери, лучше сделай одолжение, — голос у меня был не хуже чем у мамы, во времена, когда она курила по тридцать сигарет вдень, — скажи, там кто живой остался?

Джулиет оглянулась на дверь, из которой, словно сгустки крови из раны, до сих пор валили комковатые клубы дыма.

— Люди в монашеских одеяниях мертвы, оборотень тоже. Большинство этих, — она кивнула в сторону боевиков Гвиллема, — живы. Кстати, кто они?

— Сестры милосердия, — вяло пошутил я. — Точнее, члены религиозной организации.

Джулиет скривилась в недовольной гримасе: религию она жалует еще меньше, чем я.

По мощеному двору застучали чьи-то шаги, и, подняв голову, я увидел Гвиллема, приближающегося к нам в компании двух автоматчиков. Святой отец подал знак (я едва не принял его за благословение), являвшийся приказом рассредоточиться, чтобы, если начнется стрельба, боевики решетили нас со всевозможных позиций. Они молча повиновались, и вскоре их короткие уродливые стволы сошлись на нас с Джулиет. Похоже, суккуба это не взволновало, а вот я, признаюсь, чувствовал себя весьма неуютно.

Гвиллем подошел к лежащему на холодных камнях Цукеру, опустился на колени перед трупом, который казался маленьким и жалким — впрочем, как и все покойники, — и накрыл серый лоб ладонью. Он что-то прошептал, но совершенно беззвучно, а по губам мне читать не хотелось.

Поднявшись, святой отец повернулся к нам.

— Вы ведь не человек? — спросил он, и я догадался, что вопрос адресован Джулиет.

— Нет, — покачала головой она, — а вы?

— Тогда назовите свое имя и род! — нахмурившись, потребовал Гвиллем. — In nominibus angelorum qui habent potestatum in aere atque…[56]

Джулиет оборвала его громким вызывающим смехом. Либо она справилась с отравлением куда быстрее, чем я предполагал, либо чертовски хорошо притворялась. Впрочем, это в ее духе.

— Я была старой, когда твоя религия, человек, только зарождалась, — хрипло прошептала она. — Твоего бога я не боюсь, и, хоть знаешь мое имя, хоть нет, не прибегу голодной собакой по первому зову.

— Тогда я прикажу открыть огонь.

— А я пройду сквозь пули, вырву сердца твоих марионеток и съем. Но тебя я убью по-другому, как подобает суккубу и маззиким… Ты полюбишь меня и пропадешь!

Гвиллем побледнел, и я понял: он испугался. Вместе с тем в глаза бросалось, что Джулиет озвучивает угрозу, а не просто исполняет задуманное. Вообще-то хитрой ее не назовешь… Неужели серебряный дым и день, проведенный в рабстве у Асмодея, сделали суккуба слабее, чем кажется на вид?

Медленно, будто с усилием Гвиллем переключил внимание на меня.

— Вы убили девочку? — спросил он. — Изгнали ее дух? Поэтому обряд сорвался?

— А сами как думаете?

Святой отец сощурился и не сводил с меня пристального взгляда, пока я доставал медальон из-под локтя Пен.