Кошки-мышки - Вера Каспари

Дверь была открыта. Лола Манфред сидела на своем месте, водрузив ноги на стол, и, затягиваясь сигаретой, читала рукопись. Она взглянула на меня сквозь пелену дыма и спросила:

– Вы бы хотели, чтобы жена рассказала вам всю подноготную своей добрачной жизни?

– У меня нет жены, соответственно, и рассказывать ей нечего.

– А вот этого о женщине никогда нельзя знать наверняка, – заметила Лола. – В «Правде и любви» мужчина всегда считает свою невесту непорочной, а потом выясняется, что она неврастеничка или чем-то больна, и ей неймется выложить ему свои страшные тайны в полутемной комнате, иначе их брак обречен. Тайны – это гниющие язвы, Джонни. Я достаточно проработала здесь, чтобы…

– Где Элеанор?

Лола оглядела кабинет, как будто бы я спрашивал у нее скрепку для бумаг.

– Не знаю. Вышла. Давно уже. Вы в нее влюблены? Надеюсь, вы…

Я поспешил ретироваться. К толпе вокруг дамской комнаты присоединились рассыльные, наши рекламщики и даже народ из бухгалтерии, располагавшейся этажом ниже. Мимо прошел комендант здания, неся в руках здоровенное кольцо, на котором болтался единственный маленький ключик. Мне вспомнилось кольцо с ключами, которое принес управляющий отеля мистер Семпл, когда обнаружили тело Уоррена Вильсона.

Комендант протиснулся сквозь толпу и сунул ключ в замок дамской комнаты. Послышались изумленные возгласы – из дамской комнаты вышла Грейс Экклес. Она замерла в дверях, захваченная врасплох всеобщим вниманием, а затем вскинула голову и прошествовала к своему рабочему месту как королева сцены. Стенографистки и ассистентки бухгалтеров почтительно расступились, чтобы дать ей дорогу.

Несколько секунд спустя в дверях возникла Элеанор. На мраморно-белом лице накрашенные губы смотрелись почти черными. Я позвал ее, но она прошла мимо, будто не заметила. Ее волосы сейчас выглядели темнее, а сама она – выше ростом. Я хотел взять ее за руку, но она проскользнула сквозь толпу и скрылась.

Девицы тихонько шушукались. Некоторые пошли в дамскую комнату, остальные расселись по местам. Снова застучали пишущие машинки. Дверь в «Правду и любовь» была наглухо захлопнута.

Я вернулся к себе. Хотя небо чуть прояснилось, по оконному стеклу все еще струилась вода. Я заправил чистый лист в пишущую машинку, но работать не смог. Убийство Вильсона не шло из головы. Между колледжем и службой в армии я зарабатывал на жизнь написанием статей для криминальной хроники, однако убийства всегда были чем-то далеким, не более пугающим, чем страшилки про привидений, рассказанные в ярко освещенной комнате. Но убийство Вильсона казалось гораздо ближе. Он был не преступник, чей образ жизни предполагал бы насильственную смерть; обычный человек моего склада – любитель книг, хорошей музыки и вкусной еды. В голове не укладывалось, что кто-то его хладнокровно устранил, – как невозможно было вообразить подобный сценарий для себя.

В конце концов я начал работать. К пяти сорока пяти, когда все прочие работники Барклая мыли руки и накрывали чехлами пишущие машинки, я наваял ровно одну страницу. Миссис Кауфман вызвалась остаться и мне помочь.

– Не надо, я справлюсь, – заверил я. – И засиживаться не буду. У меня намечен ужин в ресторане. Потом вернусь и допишу. Вы только предупредите ночного сторожа.

Рассыльный бросил в мой ящик конверт. Канцелярский конверт с посланием на голубом бланке для служебных записок. Выглядело оно следующим образом: